Delist.ru

Семантико-прагматический потенциал некодифицированного слова в публицистике постсоветской эпохи (30.08.2007)

Автор: Беглова Елена Ивановна

Изучение публицистического текста диктует необходимость его функционального анализа. Некодифицированные слова часто имеют диффузную семантику, а семантическую определенность они обретают только в тексте. Соответственно оценочность, эмоциональная окраска определяются именно в тексте. В настоящее время функциональный и прагматический аспекты в изучении текста являются актуальными. Например, Н.С. Валгина (2003) справедливо относит эти два аспекта к главным, связывая их с характеристикой текста как динамической коммуникативной единицы высшего уровня. При функциональном анализе некодифицированной лексики мы ориентируемся на авторскую обусловленность выбора тех или иных некодифицированных слов и выражений, а выбор диктуется автору условиями коммуникации (видом коммуникации, коммуникантами, предметом речи, темой, средством коммуникации, жанром текста и т.д.), то есть в этом случае на первый план выдвигается языковая личность и ее языковая компетентность, авторская интенция. Прагматическая информация передает ценностное отношение адресанта текста к описываемым явлениям и соответственно воздействие языковых знаков на адресата. Прагматический анализ раскрывает взаимодействие адресанта и адресата текста.

Поскольку в постсоветский период с прагматической и функциональной точек зрения активно изучаются неологизмы в публицистике (Э.Х. Гаглоева 1986, В.В. Кочетков 1999, П.Н. Магомедгаджиева 1997, Л.И. Плотникова 2000 и др.), постольку мы уделяем бoльшее внимание жаргонной и арготической лексике, частично окказиональной.

В первой главе «Изучение проблем русской речи, связанных с особенностями субстрата и периферийной сферой языка» рассматриваются концепции изучения и особенности арго, жаргонов в XX в. с целью выявления специфики функционирования некодифицированной лексики в речи. Подробно освещается концепция арго Д.С. Лихачёва, изложенная в его работах «Картежные игры уголовников (из работ криминологического кабинета)» (1930), «Черты первобытного примитивизма воровской речи» (1933), «Арготические слова в профессиональной речи» (1938). Теорию арго Д.С. Лихачёв строит на трех моментах: 1) арго как факт языка, 2) арго как факт мышления, 3) арго как факт социально-экономической обусловленности.

Д.С. Лихачёв обосновал социальную функцию арго: в нем отражаются не индивидуальные, а социальные эмоции. Социальный характер арготического или жаргонного слова он видит в социальном характере смеха. Главный признак арготического слова – элемент смешного, эмоциональная насыщенность. Ныне продолжается изучение арго с социолингвистической, собственно лингвистической, психолингвистической точек зрения, выдвинутых в свое время Д.С. Лихачевым (Л.П. Крысин, М.А. Грачёв, В.Б. Быков, Б.Л. Бойко, Е.Г. Борисова-Лукашенец, О.П. Ермакова, Е.А. Земская, Р.И. Розина, О.Н. Колокольчикова, В.П. Коровушкин и др.), а также в новых направлениях – лингвокультурологическом (В.С. Елистратов, Н.А. Волкова, Е.Г. Рабинович), лингвофилософском (В.С. Елистратов, В.М. Мокиенко, В.Т. Бондаренко и др.). Так, В.С. Елистратов определяет арго как поэтическую инвариантную систему. Арго – это система словотворчества, а также приемов поэтического искусства, в особенности применительно к языковой личности. Таким образом, термин арго наполняется другим содержанием. Для нас методологически важны концепции исследования арго и жаргонов Д.С. Лихачёва и В.С. Елистратова как демонстрация развития научного интереса к проблемам некодифицированного слова, связанным, с одной стороны, с проблемами культуры речи, с другой – с культурой и языковыми традициями русского народа. В частности, арго и жаргоны соотносятся с субкультурой (В.Б. Быков, М.А. Грачёв, Л.П. Крысин, А.И. Мазурова, В.М. Мокиенко, А.Б. Ряпосова, В.В. Химик и др.) и расцениваются как элементы современной «массовой» культуры. Арготизмы и жаргонизмы как языковые элементы участвуют в создании «смеха» (в терминологии Д.С. Лихачёва), «карнавала, праздника» (в терминологии М.М. Бахтина). Мы представили разные точки зрения на проблемы арго и жаргона в конце XX и начале XXI вв. для того, чтобы установить изменения в исследовании арго и жаргонов в постсоветский период в сравнении с советским, когда, например, арго и жаргоны расценивались как лишняя подсистема, наносящая вред культуре русской речи (Е.Г. Борисова, Л.И. Скворцов и др.). В 1990–2000-е гг. жаргоны и арго активно изучаются как факт языка, т.е. наблюдается собственно лингвистический подход, согласно которому лексику и фразеологию описывают со следующих точек зрения: типов номинации, предметно-понятийной структуры, функционирования в речи (В.Б. Быков 2006; Е.А. Земская 2006; Н.А. Волкова 2006; А.Т. Липатов 2006). Лексикографический подход в исследовании жаргонов заключается не только в систематизации материала и составлении словарей, но и в разработке словарных помет, принципов составления словарей (И.Г. Добродомов, В.В. Шаповал 2006; Х. Вальтер, В.М. Мокиенко, Т.Г. Никитина 2005; Р.И. Розина, О.П. Ермакова, Е.А. Земская 1999; С.И. Левикова 2003; Е.С. Отин 2002; М.А. Грачев, В.М. Мокиенко 2000; В.С. Елистратов 1994, 2000). По нашему мнению, проблему изучения «арго как факта мышления» (Д.С. Лихачев) можно перенести в план творчества, то есть когда жаргон порождается в акте словотворчества с целью усиления прагматической функции. В этом смысле само понятие «арго» и процесс арготирования выводятся в лингвокультурологию (В.С. Елистратов 1994, 2000; В.В. Химик 2000, 2006) и даже в «лингвофилософию» (В.С. Елистратов 2006, 225).

С лингвистической точки зрения в 2000-е гг. анализируются и уточняются понятия «арго», «жаргон», «социолект» (А.Т. Липатов 2006; Е.Г. Лукашанец 2006). Исследователи жаргонов 1990-2000-х гг. отмечают диффузность жаргонов, отсутствие чисто социальных жаргонов и появление «общего жаргона» (Л.П. Крысин 1989; О.П. Ермакова, Е.А. Земская, Р.И. Розина (1999); Н.С. Хорошева 2005; Е.Г. Лукашанец 2006) и др.

Д.С. Лихачев в свое время поставил ряд весомых задач, которые успешно решают современные исследователи, например: 1) построение теории жаргона (арго), стоящую на уровне достижений современной лингвистики (В.С. Елистратов 1994, 2000, А.Т. Липатов 1994, 2006; Е.А. Земская 2006; А.С. Герд 2006; Е.Г. Лукашанец 2006; Л.З. Подберезкина 2006); 2) полное раскрытие содержания эмоциональной стороны жаргонного слова (В.С. Елистратов 1994, 2000, 2006; В.Т. Бондаренко 2001; Э.М. Береговская 1996; Е.А. Земская 1996; М.А. Грачев 2005); 3) установление связей жаргона или арго с породившей его социальной средой (К.Н. Дубровина 1980; М.А. Грачев 1995, 1996; В.А. Коршунков 1996; О.Н. Колокольчикова 1998); 4) причины порождения жаргонов и арго, их обусловленность социально-экономической сферой жизни (Е.А. Земская 1996; М.А. Грачев 1997); 5) изучение словарного состава профессиональных жаргонов (языков) (В.Д. Бондалетов 1966, 1987; М.Т. Дьячок 1992; В.П. Коровушкин 2000, 2006; П.В. Лихолитов 1994, 1997; В.А. Марьянчик 2006; М.Р. Шумарина, С.И. Шумарин, Е.В. Швецова 2003); 6) история отечественных жаргонов (или арго) в сравнении с историей жаргонов и арго других стран в плане установления общности и различий, контактов и их особенностей (А. Кучеренко 2006; В.П. Коровушкин, Л.А. Антонова 2006; В.П. Коровушкин, В.Е. Перрон 2006).

Проблема разграничения профессиональных жаргонизмов, терминов и профессионализмов (в узком смысле слова), намеченная Д.С. Лихачёвым, исследуется ныне и находит решение в работах Е.Г. Борисовой (1980, 1981), И.Б. Голуб (1997), Л.З. Подберезкиной (2006), Е.Н. Сердобинцевой (2006), Е.А. Федорченко (2004), Ю.В. Сложеникиной (2006) и др. До сих пор в лингвистике нет однозначного решения вопроса обозначения понятий какой-либо сферы деятельности людей, объединенных одинаковым родом занятий, например, профессией. По нашему определению, в узком смысле профессиональный жаргон – это лексика (ФЕ), свойственная профессиональной коммуникации, характеризующаяся эмоционально-оценочной окраской, метафоричностью и выполняющая экспрессивную или креативную функции общения. Именно профессионально-жаргонная лексика (ФЕ) имеет эквиваленты в терминологической лексике, отличающейся в силу своей научной официальности «сухостью», строгостью формы и содержания. Например: в современных публицистических текстах отмечаются: щипачи – в речи оперативных работников – воры-карманники; верблюд – в речи торговцев – человек, нанятый для переноски тяжестей; вечные тени – в речи косметологов – татуировки вокруг глаз и др.

По нашему мнению, «профессионализм» в узком смысле характеризуется следующими признаками: 1) это полуофициальное наименование явления определенной сферы деятельности, не ставшее общеупотребительным и присущее чаще устной речи людей одной профессии; 2) профессионализм не имеет эквивалентов в терминологии этой же отрасли и в литературном языке; 3) профессионализму присуща мелиоративная коннотация; 4) семантика профессионализма порождается спецификой явлений определенной отрасли знания, деятельности; 5) профессионализм – это индикатор полного освоения производственного процесса и его творческого осмысления представителями профессиональной группы. Например, в современной речи медиков-стоматологов встречаем профессионализм «обжевавшийся ребенок» в значении «ребенок, постоянно жующий жвачку, в результате чего у него развиваются и болят челюстно-лицевые мышцы», фартук – в речи пластических хирургов – «излишки жира на животе и бедрах» и т.п.

В 1990-е гг. исследуется взаимодействие жаргонов разных социальных и профессиональных групп (В.П. Коровушкин, Л.А. Антонова 2006; А. Кучеренко 2006), активно развивается этимологическое направление, занимающееся установлением языка-источника жаргонного слова (ФЕ) или выяснением происхождения жаргонного значения у узуального слова (ФЕ). Например, работы А.Д. Васильева (1993), А.Н. Шустова (1997), А.Б. Канавщикова (1997), П.В. Лихолитова (1994, 1997), В.А. Коршункова (1996), А.В. Зеленина (2004), посвященные как историям отдельных слов (например, крутой, кайф), так и жаргону целой профессиональной группы, например, жаргону компьютерщиков (П.В. Лихолитов (1997), М.Р. Шумарина, С.И. Шумарин, Е.В. Швецова (2003) и др.), в которых выясняется этимология жаргонных слов. Ряд работ, в том числе и словари, посвящен этимологии того или иного социального арго, например, словарь М.А. Грачева и В.М. Мокиенко (2000), или регионального арго, например, словари В.С. Елистратова (московское арго) (1994, 2000), Н.А. Синдаловского (петербургское арго) (2002), Т.К. Николаевой (вятское арго) (1998), С.В. Вахитова (уфимский сленг) (2000), Ю.В. Шинкаренко (уральский жаргон подростков) (1998) и др.

Учитывая существующие точки зрения на арго, жаргон, сленг, профессионализмы, мы разработали критерии их разграничения. Наш научный интерес к этим слоям некодифицированной лексики обусловлен их актуализацией в газетно-журнальной публицистике, что привело к необходимости их дальнейшей дифференциации и определения семантико-прагматического потенциала.

Мы остановились на лингвистическом, стилистическом, лингвокультурологическом и отчасти лингвофилософском осмыслении некодифицированной лексики, в частности, с позиций «смеха», «мира культуры» и «мира антикультуры» (в терминологии Д.С. Лихачева), выявления элементов кинического комплекса, например, наличия комизма, иронии, а также карнавализации современной коммуникации (согласно точке зрения М.М. Бахтина, В.С. Елистратова). Под «карнавализацией» мы понимаем «силу языка», «веселую относительность предметов», участие в диком беспорядке жизни, имманентность «смеха» (А.П. Сковородников 2004), присутствие «праздника» (М.М. Бахтин, В.И. Немцев, Х. Вальтер, В.М. Мокиенко).

В языке публицистики постсоветского периода мы видим проявление «смеховой культуры», в понимании которой опираемся на точку зрения Д.С. Лихачева, А.М. Панченко, Н.В. Понырко. Так, Д.С. Лихачев видит в смехе одновременное существование двух начал: разрушительного и созидательного, с чем нельзя не согласиться. По его мнению, смех нарушает и разрушает всю знаковую систему, существующую в мире культуры. Как разрушительная сила смех показывает бессмысленность и нелепость социальных отношений. Как созидательная сила смех проявляется в мире воображения (например, в процессе творчества, порождении текста. – Е.Б.). Разрушая, «смеховой мир» строит и нечто «свое»: «мир нарушенных отношений, мир нелепостей…, свободы от условностей, а потому в какой-то мере желанный и беспечный». Таким образом смех созидает мир антикультуры. Д.С. Лихачев замечает, что мир антикультуры противостоит не всей культуре, а только данной – осмеиваемой, подготавливая фундамент для новой культуры, более справедливой. В этом и проявляется созидательное начало смехового мира, из которого ясно, что смеховой мир не един. Он различен у отдельных народов и в определенные эпохи. Свидетельством «разности» смеха является представление «смеховой культуры», «карнавального начала» М.М. Бахтиным, который определяет амбивалентный характер смеха, заключающийся в том, что смех направлен на самого смеющегося. При этом для смеха оговаривается время и место, а смех выполняет компенсирующую функцию: возмещает недостаток радости, уводя социум в мир праздника, отвлекая его от тяжестей жизни. С.С. Аверинцев утверждает, что русская «смеховая культура» обусловливается тезисом «смеяться, когда нельзя»: любое разрешение, касающееся смеха, остается для русского сознания неубедительным, поэтому возникает ситуация, когда «смеяться нельзя», но «не смеяться – нет сил». В скрытой или открытой форме смеющийся манифестирует критику существующего мира. Принимая точку зрения на назначение смеха – обнажать, обнаруживать правду, освобождать реальность от условностей этикета, можно констатировать, что смех – это базовый элемент мира антикультуры.

Наши материалы позволяют утверждать, что в конце ХХ – начале ХХI вв. по-особому проявляется мир антикультуры, привлекая арсенал некодифицированных лексических средств. Следует заметить, что мир культуры доминировал на протяжении эпох, но мир антикультуры всегда существовал рядом, проявляясь в разных формах смеха и особенностях языка. Он был как бы в тени, но давал о себе знать, расшатывая этические, эстетические и языковые нормы. И в этом мы видим своеобразную традицию. Можно утверждать, что в постсоветский период мир антикультуры не возник из «ничего», он лишь обнаружил себя и на какое-то время занял доминирующие позиции, расшатывая традиции культуры и языковой нормы. Смеховой мир отвергает и уничижает многое из того, что было миром культуры в советский период: кодифицированный язык, художественную литературу, сложившийся уклад жизни, социальные отношения и т.п. Традиции прослеживаются и в бинарном сосуществовании «культура – антикультура (субкультура)», «стандарт (норма) – субстандарт» и т.п. В постсоветский период смеховой мир активно проявляет себя в лексике, так как она быстрее всего реагирует на культурные, общественные, политические и иные изменения, отражая их и эксплицируя оценки.

Нас интересует публицистика, потому как именно она является экспериментальной площадкой для экспликации языковых явлений, ломки языковых традиций и установления новых лексических норм. Газетно-журнальная публицистика позволяет изучать живые языковые процессы, борьбу «старого» и «нового» слога. Публицистика оказывает могучее воздействие на языковое сообщество и на культуру речи.

Благодаря исследованию публицистического текста, удается установить особенности соотношения «мира культуры» (нормы) и «мира антикультуры» (антинормы); проявление «смеха» на уровне индивидуальной и массовой коммуникации. Таким образом, мы можем утверждать, что современная публицистика является одновременно: во-первых, площадкой для языкового творчества, эксперимента; во-вторых, отражением явления «массовой культуры», которая заняла ведущее место в триаде элитарная культура – народная культура – массовая культура (третья культура).

С точки зрения изложенной концепции соотношения нормы (мира культуры) и антинормы (мира антикультуры), а также «смеха» мы впервые исследуем арготическую и жаргонную лексику, использующуюся в публицистике постсоветского периода.

Исследователи справедливо обращают внимание на то, что норма бывает общеязыковой (с вариантами или без них) и ситуативной (стилистической). Ситуативная норма связана с процессом коммуникации, а коммуникация, в свою очередь, предполагает выбор языковых вариантов. Нельзя не согласиться с мнением Н.С. Валгиной о том, что именно широкая вариативность дает возможность сформировать новый взгляд на характер нормы, а главное на оценки и характеристики нормативного/ненормативного, которые оказались неточными по отношению к ряду языковых явлений в конце XX – начале XXI вв. Необходимо учитывать разграничение нормы письменной и устной форм реализации русского литературного языка: в устной форме преобладают узуальные языковые единицы, а в письменной – кодифицированные. Другое, не менее важное понятие, связанное с языковым узусом и нормой, – это языковое сознание, языковая личность. Антиномия норма – антинорма является элементом антиномии мир культуры – «мир антикультуры» не только на уровне осознанного, но и неосознанного. Можно утверждать, что осознанное противоречие мира культуры – «мира антикультуры» создает образцовые тексты, а неосознанное – стихийно влияет на мир культуры, то есть антинорма вызывает изменения в норме. Антинорма как элемент мира антикультуры отражает не только изменения в языке, но и в обществе, эксплицирует языковой вкус и особенности субстрата в конкретный период и тот социальный диалект, который становится активным по каким-либо причинам.

Взаимодействие нормы («мира культуры») и антинормы («мира антикультуры») приводит к стабильности лексических норм (языковых) и влияет на решение проблем развития и эволюции русского языка в конкретный исторический период, в частности, лексики и фразеологии в постсоветский период. Материал нашего исследования показал, что рубеж XX–XXI вв. характеризуется расширением функций устной и разговорной речи, ускоренным развитием устной формы существования языка и т.д. В истории русского литературного языка были периоды, когда устная и письменная формы речи особенно активно влияли друг на друга. Например, во времена Н.М. Карамзина (полемика о старом и новом слоге) или А.С. Пушкина устная речь оказывала сильное влияние на письменную, а в советское время письменная речь (канцелярит, публицистические штампы) влияла на устную. Мы пришли к выводам, что в постсоветскую эпоху, напротив, доминирует устная форма речи и ее особенности проявляются, например, в письменной форме публицистики. Городское просторечие влияет на литературный лексикон, выступая источником его пополнения, например, словами беспредел, крутой, прикол, стёб, липовый (ложный), нал, безнал, кинуть (обмануть) и др. По нашему мнению, в 2000-е гг. речевая ситуация стабилизируется, а наблюдающиеся отклонения от лексической нормы и использование некодифицированной лексики объясняется двумя причинами: 1) осознанное употребление (как прием) или с целью креативности общения, 2) часть субстрата не обладает коммуникативной и языковой компетентностью, но мыслит себя элитой и имеет доступ в публичные программы; ее бескультурье вызывает критику со стороны филологов (В.Г. Костомаров 1994; И. Медведева, Т. Шишова 1997; Е. Красникова 2000; В.В. Леденёва 2005; И.Г. Милославский 2006).

Специфика оценки и в целом оценочность речи, изучение которой актуализуется в постсоветский период в связи с антропологическим подходом к языковым явлениям (Н.Д Арутюнова (1982, 1984), В.Н. Телия (1991, 1996), Е.М. Вольф (1985), Т.В. Маркелова (1995, 1996), с одной стороны, обусловлена связью с нормой и выбором языкового варианта, с другой – репрезентирует важность коммуникативно-прагматического аспекта исследований речевых явлений.

Принимая как справедливые положения теории Е.Д. Поливанова (1927), мы можем заключить, что в 1990–2000-е гг. наблюдается эволюция языка, направленная на нивелировку различий языков разных социальных, асоциальных, профессиональных и возрастных групп, что находит отражение в появлении «общего жаргона». С начала 1990-х гг. происходит смешение нескольких корпоративных жаргонов, что приводит к изменению лексического «стандарта».

Освещая проблемы нормы, антинормы, литературного языка, субстрата, мы обращаем внимание на то, что в постсоветский период понятие «литературного языка» уточняется в сторону акцентуации его назначения (расширение сферы функционирования) и антропологической обусловленности (вариантность). Вариативность языка и речи – это главное свойство, выдвинувшееся речевой практикой, в частности, публицистикой, постсоветской эпохи. Проблемы языковой и речевой норм, а также речевые пристрастия и речевая мода современного субстрата (в терминологии Е.Д. Поливанова) – это актуальные проблемы культуры речи на современном этапе.

Во второй главе «Функционирование некодифицированной лексики в публицистике постсоветской эпохи как актуальная проблема культуры речи» дается лингвистическая и эстетическая оценка современных языковых и речевых изменений, репрезентируемая в печатной публицистике, устанавливаются причины актуализации жаргонной и арготической лексики в публицистике и разговорной речи, решаются проблемы взаимообусловленности речи современного субстрата и речевой нормы, отражающейся в публицистике.

Полемика о путях развития русского литературного языка, в частности, его лексики, уходящая корнями в полемику XIX в., между архаиками и новаторами, получает новое качество и активизируется в 1990–2000-е гг., что находит отражение в письменной публицистике. На наш взгляд, на протяжении 1990-х гг. наблюдаются две одновременно действующие тенденции: 1) раскованность в употреблении языковых средств при расширении сфер употребления: от бытовой до официальной; от личной коммуникации до массовой; сознательное и неосознанное нарушение лексической нормы; публичность и популярность раннее табуированных, а ныне ничем не ограниченных тем; 2) критическая оценка культуры речи субстрата со стороны ученых, писателей, воспитанных на нормах классической литературы и литературного русского языка.

Проблема экологии русского языка обостряется уже к середине

1990-х гг., когда филологи и писатели стали осознавать и осмысливать изменения, происходящие в русском литературном языке, затронувшие его нормы, отразившиеся в порождаемых текстах, проявившиеся в характере языковой способности нашего современника, что постепенно вело к смене речевой моды и языкового вкуса эпохи. Мы полагаем, что в 1990-е гг. публицистика занимает главное место в формировании языкового вкуса современника, в выработке и становлении норм литературного словоупотребления. Роль художественной прозы, поэзии становится менее значимой, так как к ним утрачивается интерес современника, который предпочитает телевидение или низкопробную «кричащую» литературу.

По нашим наблюдениям, смешение средств всех стилистических пластов русского литературного языка в публицистике, активная интеграция литературных языковых средств и средств периферийной сферы (просторечия, матерной, жаргонной, профессиональной лексики), производившие ощущение хаоса в речи, вызывали неприятие и негативную оценку уже в первой половине

1999-х гг. Общественное мнение, мнение специалистов, научные статьи о языковых изменениях, доступные широкому кругу носителей русского языка, опубликованные в газетах, журналах, выступления на радио и телевидении, темы, отражающие культуру языка и речи, – это один из способов регулирования изменений в лексике. Формирование общественного мнения – задача, стоящая перед лингвистами, журналистами, являющимися популяризаторами экспрессивной, правильной, эстетичной русской речи и своеобразными доминантами субстрата в оценке языкового вкуса носителя русского языка и эпохи в целом.

В 2000-х гг. в газетной и журнальной публицистике открываются специальные рубрики дискуссий, в которых одним из вопросов является мотивированное и немотивированное употребление жаргонной и арготической лексики. Изменения в русской лексике в постсоветский период вызвали противоположные точки зрения: 1) происходит обеднение, оскудение словарного состава (М.Н. Эпштейн 2006), 2) обновляется, изменяется словарный состав русского языка (М. Арапов 2006, И. Левонтина 2006, Л. Зубова 2006 и др.). Опираясь на результаты нашего исследования, мы определили ряд причин актуализации некодифицированной лексики (ФЕ), например: а) экстралингвистические: 1) смена советской эпохи на постсоветскую с последующей демократизацией повлекла за собой переоценку реалий советской действительности, которая породила ёрничанье, отрицание явлений и языка советского периода; 2) сверхактивность деятельности людей с криминальным прошлым, говорящих публично с использованием лексики криминального арго и нарушающих лексические нормы (на презентациях, в телепередачах, интервью и т.п.); 3) либерализация русского языка многими была отождествлена со «свободой говорить и писать так, как хочется», без сознательной ориентации на нарушение языковой и речевой норм; 4) проявление индивидуальности языковой личности (в этом случае уместно говорить о высокой языковой компетентности и порождении языковой личностью образцовых текстов); 5) усиление личностного начала и диалогичности; б) лингвистические: 1) расширение лексической синтагматики; 2) тенденция к развитию синонимических парадигм, свойственная русскому языку; 3) углубление, уточнение стилистической дифференциации русской лексики: по отношению к нейтральному слову, жаргонные и другие некодифицированные слова имеют яркую эмоционально-оценочную и разговорную окраску; 4) развитие системных отношений между литературной и нелитературной лексикой: возникновение омонимических, антонимических, синонимических связей; 5) влияние устной формы на письменную форму русского литературного языка и др.

Как показывают наши наблюдения, публицистика до конца 1990-х гг. изобиловала жаргонной и арготической лексикой. Устные СМИ смоделировали некие штампы речи, которые повлияли на язык печатных СМИ, например: криминальные разборки, оборотни в погонах, менты, местный авторитет, однорукий бандит и т.п. С 2000-х гг. ненормированная лексика начинает использоваться в бoльшей степени мотивированно, например: с целью реалистического отражения действительности (в телепередачах, публикациях о тюрьмах, преступлениях), речевой характеристики и т.п.

В диссертации установлено: а) актуализация некодифицированной лексики, в частности, жаргонной и арготической, в публицистике постсоветского периода вызвала плюрализм мнений и оценок по поводу ее использования в устной и письменной формах речи, что привело к дискуссиям по вопросам изменения лексических и стилистических норм, в ходе которых формируются лингвистическая, эстетическая и этическая оценки речевых и языковых изменений современного субстрата; б) творческий подход к слову обнаруживается в публицистическом тексте, что проявляется в столкновении нормы (мира культуры) и антинормы (мира антикультуры) на уровне лексики и фразеологии.

В третьей главе «Семантико-прагматический потенциал некодифицированной лексики в публицистике постсоветского периода» определяются функции арготизмов и жаргонизмов в публицистическом тексте, анализируется семантика отдельных слов, частотных в текстах, особо в позиции заглавия, анализируется роль СМИ в судьбе жаргонной и арготической лексики.

По нашему мнению, жаргонные и арготические слова в газетно-журнальных текстах выступают, с одной стороны, как текстообразующие элементы, с другой – как средство воздействия на адресата, то есть в текстах важна как семантика жаргонных (арготических) слов, так и коммуникативно-прагматическая установка адресанта в их использовании. Наши наблюдения показывают, что с начала 1990-х гг. арготизмы и жаргонизмы в газетных текстах, радио- и телепередачах используются с осторожностью: жаргонизм разъясняется, сопровождается замечаниями типа как говорят, на языке криминального мира, на языке новых русских, на уголовном языке и т.п. Как правило, жаргонное или арготическое слово функционирует внутри текста, вступая в синтагматические связи с литературными словами, графически выделяясь кавычками (цитатно) или реже курсивом. В радио- и телепередачах жаргон служит отдельной микротемой, привлекающей внимание к самим передачам, способствующей их оживлению, т.к. многие телепередачи идут в прямом эфире и предполагают непосредственный контакт с телезрителями (общение по прямому телефону, пейджеру), способствуя внедрению арготизмов и жаргонизмов в речь субстрата.

С конца 1990-х – 2000-х гг. жаргонные слова и ФЕ становятся смысловыми сигналами содержания газетно-журнальных статей или телепередач, употребляясь в качестве ключевых или в позиции заглавия. Мы утверждаем, что можно говорить об изменении приемов и причин употребления жаргонной лексики в газетно-журнальной публицистике, а также в устной (радио-, телепублицистике), что проявляется в следующем: в течение 1990-х гг. жаргонная (частично арготическая) лексика полностью адаптировалась в речевом употреблении субстрата. Мы полагаем, что арготизм или жаргонизм для современного носителя утратил знаковость, он повсеместен, поэтому так велика численность арготизмов и жаргонизмов в речи субстрата, нашедшая отражение в публицистике. Например, арготическая лексика (тюремная, лагерная) используется в номинативной функции, а также для реализации когнитивной, информативной и имитационной функций: 1. С первого момента арестованный попадает в приемное отделение, которое все, от тюремного начальства до зэка называют коротко и точно – «собачник». Так вот, в «собачнике» на людей заводят еще одно дело, обыскивают, снимают отпечатки пальцев, сортируют и проводят через первичный медицинский осмотр. Кстати о происхождении слова «зэк»: так называют для краткости всех находящихся за стенками и заборами тюрем и лагерей. Все просто: на первой странице «Дела» стоит маленькая печать «З/К», что означает «заключенный контингент», и человек становится «зэком». (// Ю. Манфельд. Не убий... (Записки тюремного врача). Нева. 1998. №7. С. 177). 2. В обиходе эту известнейшую в городе тюрьму называют «Крестами». На тюремном жаргоне «креститься» – это попасть в следственную тюрьму «Кресты», где все заключенные становятся «крестовыми братьями». Небезынтересно напомнить, что крестовыми братьями на Руси считались обменявшиеся друг с другом нательными крестами совершенно незнакомые люди. (Н. Синдаловский. Фольклор социальных низов Петербурга или «Не лезь в бутылку» // Нева. 1998. №7. С. 198) и др. В подобного рода текстах употребление тюремного арго оправдано самой темой и просветительской задачей автора. Лагерное и тюремное арго, отражающее быт, отношения, иерархию заключенных, употребляется для реалистического описания жизни тюрем, дисбатов, ИТУ и т.д.

Актуализация арготической лексики и фразеологии в газетно-журнальных текстах 1990-х гг. объясняется, на наш взгляд, следующими причинами: 1) освещение тем тюремной жизни известных лиц, оказавшихся в местах заключения; 2) публичность лиц (бизнесменов, артистов, представителей шоу-бизнеса

и т.д.), прошедших через тюрьмы, которые дают интервью, продолжая говорить на языке, изобилующем арготизмами, что и отражается журналистами в форме прямой речи, цитат; 3) появление такого социального явления, как бомжи, бичи, алкоголики, которые ведут свой «черный бизнес», и эта социальная проблема активно освещается в газетно-журнальной публицистике с привлечением их жаргона, включающего арготическую лексику.

Профессиональная жаргонная лексика свойственна специальным газетам, например, «Советский спорт», «Спорт-Экспресс» или специальным рубрикам, в которых интервьюерами являются спортсмены, тренеры, цитируется их речь, описываются характеры, образ жизни и т.п., при этом профессионализмы и жаргонизмы разъясняются.

Об освоении субстратом жаргонных и арготических слов свидетельствует их вынесение в позицию заглавий текстов. Жаргонное слово, вынесенное в заголовок, выступает не только смысловым сигналом текста, но и своеобразным лингвостилистическим символом актуализации проблемы в данный период российской действительности, например: заголовок: «Последняя осень «челноков»; подзаголовок: Правительство спешно-тайно готовит программу ликвидации коробейников как класса («КП» 10.10. 2002.С.11); или заголовок «Крапленая масть» с выделением подзаголовка «Катранщики» («АиФ». №51. 12.2002 С.15). В начале статьи дается семантика и оценка самого явления, обозначенного словом: «Профессиональные картежники – это особая каста в преступном мире. В воровских кругах их называют «каталами», «катранщиками»». Жаргонное слово выносится в заголовок статей, отражая не только их содержание, но и создавая отрицательную оценку представляемого явления.

Анализируя публицистические тексты постсоветского периода, можно говорить о жаргонной лексике как элементе текстообразования. Проведенный нами семантико-прагматический анализ некодифицированных слов свидетельствует о том, что жаргонизм и как смысловой сигнал, и как символ актуализации проблемы – это характерный прием газет 2000-х гг. Он порождает новую функцию жаргонной лексики, выводящую жаргон на уровень образности текста – выразительно-изобразительную, свойственную письменной форме публицистики. Наш анализ показывает, что в конце 1990-х – 2000-х гг. жаргонная и арготическая лексика функционирует в публицистике в новом качестве: 1) как семантический конденсат текста, 2) как индикатор смысла текста, 3) как креативное средство, 4) как средство привлечения внимания к проблеме, 5) как актуальная лексическая единица современной речи, 6) как образное средство текста, 7) как средство экспликации общественной оценки (интеллектуальной и эмоциональной) того или иного явления действительности; 8) как средство создания «смеха» и экспликации антинормы, мира антикультуры, отталкивающего субстрат к миру культуры.

Наш материал показал, что лексической особенностью является некодифицированное значение узуальных аббревиатур, в основе которого лежит языковая игра, способствующая созданию эмоциональности и оценочности текста, например: ВДВ – некодифицированный семантический вариант из речи десантников (омоакроним): Войска Дяди Васи (в честь уважаемого ими командующего Воздушно-десантными войсками (ВДВ) генерала Василия Маргелова) («АиФ». 8.2000. №31. С.16); СНГ (Содружество независимых государств) –

а) Способ Насолить Горбачеву; б) Страна нашей газеты («КП». 5.12.2000).

загрузка...