Delist.ru

Региональное пространство в политической организации мира (25.12.2006)

Автор: Каримова Алла Бекмухамедовна

Акцент на «самостоятельность» в наборе слабо связанных характеристик присутствует в определении, представляющем регион «как самостоятельную пространственно-географическую, административно-территориальную, институционально-политическую, экономическую, социальную, историко-культурную, этническую и демографическую величину». В этой дефиниции исчезает какое бы то ни было упоминание государства, а регион становится изоморфной величиной с длинным шлейфом качественных прилагательных.

Как отмечают российские специалисты Ю.В. Гладкий и А.И. Чистобаев, термин «оказался более эластичным и главное – свободным от территориально-административных привязок»(!). Это наблюдение в действительности соответствует сути явления, ориентируя на необходимость контроля той или иной ситуации (проблемы, торговли, угрозы, а не территории), которая может быть характерна не отдельной территориально-административной единице, а лишь для ее части. В случае, когда подобные ситуации складываются в других территориально-административных единицах, они пересекают конвенциональное административное деление и связывают своим влиянием несколько территорий. Иным словами, требуют институционального объединения ресурсов общества для решения узловой проблемы.

В этом случае регион предстает как вспомогательное пространство, в котором состояние и качество взаимозависимости фиксирует определенный набор участников, связанных распределением ресурсов социального существования по горизонтальным и вертикальным линиям. Эта особенность лишает регион количественной стандартизации его функций. Однако его главной отличительной чертой является создание системы признания и выполнения участвующими сторонами общих целей и принципов функционирования. Это политический союз, но вступление в него не является правом. Поэтому регион не может выступать как субъект права. В то же время исключение из состава региональных участников может привести к самым неожиданным последствиям. Так, например, приостановление членства бывшей Югославии в ОБСЕ, подчеркивающей географический и политический принципы своей организации, фактически легитимизировало военные действия НАТО против этого государства, привело к распаду федерации и образованию на ее территории шести суверенитетов.

Признанию региона обычно предшествует появление строителей региона. Они являются политическими акторами, которые в рамках политического проекта считают, что в их интересах создать некую пространственно-временную идентичность и внедрить эту воображаемость в сознание как можно большего числа людей. Однако строители региона не всегда стремятся сформировать его как политическую единицу, что принципиально отличает их от строителей нации. Вместе с тем, как это видно по позициям Ш. де Голля и Ж. Моне относительно проекта европейской интеграции, создание региона вторгается в «политическую» геометрию границ и связано с вопросом о суверенитете государства.

Границы – неотъемлемая часть западного представления о пространстве и регионе, что нашло отражение в философских эссе, политологической литературе, в идее открытого общества и концепциях, связанных с вопросами обеспечения торгового транзита, правил миграции, архитектуре и искусстве. Они не составляют единого контекста. Но ни в одной отрасли вопросы границ не имеют столь рельефного обозначения, как в регионостроительстве. Регион создает пространственные дистанции. Это – «горизонтальный» централизм. Опыт нациестроительства был связан с «вертикальным» централизмом.

Учитывая сложную оптику региональных процессов, неустойчивость и условность (несуверенность ) конструкции, британский политолог Б. Бузан подчеркивает, что разграничение может быть предметом споров. При этом совершенно ясно, что население региона не является их участником, что вызывает соответствующую реакцию экспертов, протест которых связан с отсутствием у таких регионов идентификационных признаков. Регионы, как свидетельствуют, например, исследователи скандинавского Северного региона, были всегда хорошей площадкой для защиты национальных интересов внешних акторов. Б. Бузан, как и другие неореалисты, придает региону значение комплекса безопасности, вводя тем самым конкретные региональные события в международный контекст и открывая объект для внешнего влияния. Трактовка региональных процессов Б. Бузана помогает установить методологические различия в теории построения регионов. Так, К. Дойч, обратившийся одним из первых к исследованию международного контекста региональных практик, видел в регионе «сообщество безопасности». И. Нойманн, вслед за А. Этциони выделяет культурные «фоновые переменные» и уделяет много внимания «пересечению государственных границ», обусловленного динамикой идентификационного движения географических, социальных и культурных практик. Однако, давая свободу и простор употреблению и развитию ментальных представлений о территориальном членении, региональный дискурс не позволяет обозначать их другими категориями. Таким образом, дискурсивная формулировка определения «регион – это любая территория, которая называется регионом», является технологической формулой, позволяющей изменять формы ее применения.

Основываясь на проведенном анализе, мы предлагаем понимать регион, как форму локализации и способы контроля узловой проблемы, характерной для социального пространства в зоне ее влияния. Зонирование узловой проблемы происходит в процессе политического решения, направленного на адаптацию национальной системы к скорости изменений внешних условий. Поэтому появление регионального пространства является результатом стратегического расширения, культивированного границами сложных иерархических отношений, позволяющего централизованной власти сохранять дееспособность, изменяя условия.

Определение термина регион завершает построение концептуально- понятийной схемы, включающей в себя дефиниции регионализма и регионализации.

В четвертой главе «Конструирование региона: пространство, движение, политика» ставится цель эмпирической проверки гипотезы диссертации: рассмотрение взаимодействия элементов концептуально-понятийной схемы через категории пространство, движение и политика, с помощью которых создается сообщество места и происходит идентификация ценностей. В этих целях, опираясь на выводы предыдущих трех глав и промежуточную гипотезу четвертой главы, автор избрал Центральную Азию.

Древние греки, очевидно, первыми обратили внимание на влияние географической среды на социальные условия. Опираясь на пять температурных поясов Парменида (жаркий, два холодных и два промежуточных), Аристотель утверждал силовое превосходство промежуточной зоны, заселенной греками. Эта традиция была фундаментом геополитики, выработавшей понимание территориального контроля. Промышленная революция положила начало процессу управления трудом, схематизировав политику разделения труда. Все эти знания нашли отражение в политике конструирования мирового рынка, объединившего районы экономической активности в седьмой надорганический континент: пространство движения предметных ресурсов культуры, ее артефактов и преодоления естественных и политических границ.

Русский географ П. Савицкий ссылался на карты «областей равного отстояния», на которых пункты, находящиеся на одинаковом расстоянии от морского побережья, были соединены линией. Эти линии объединяли пункты, отстоящие на 400, 800, 1200, 1600, 200, 2400 километра. Шесть полученных фрагментов образовали сверхпространство мирового рынка. «Дорожные» карты мирового рынка имели совершенно определенное значение, позволяя практически точно рассчитывать величину сумм, затрачиваемую на континентальные и морские перевозки. При этом естественная неизменяемость расстояния гарантировала незыблемость установившегося порядка товарного обмена. А наиболее удаленные от морского берега районы, включаясь в мировой рынок, автоматически превращались в его периферию. Для того, чтобы система действовала в заданном режиме, необходимо было соблюдать главное условие – любые сухопутные расстояния должны иметь продолжение в море. «Критерий океана» регламентировал ценовую политику, поскольку основой ценовой шкалы были морские перевозки, а затем и иерархию рыночных отношений. Такая логика движения потенциально превращала отстоявшую от него более чем на 2400 километров Центральную Азию в самое слабое звено мирового рынка. Наш политический мир, подчеркивал франко-американский геополитик Ж. Готтманн, простирается только на пространства, доступные человеку. Поэтому мы предполагаем, что международный порядок, сложившийся в ХVIII веке, можно выразить формулой «регламент пространства должен совпадать с регламентом движения». Движение – безусловный и важнейший ресурс рынка – определяет основную стоимость всех обменов, а порядок обмена отражает политико-экономическую иерархию. Однако политическую организацию пространства выражают таможенно-географические границы государств, неподпадающие под действие неконвенциональных линий мирового рынка. К середине ХХ века «дорожная» карта мирового рынка и политическая карта мира стали фактическими альтернативами развития.

С появлением карт прогнозы обрели пространственные объемы и географическую четкость. Положенное на карту политико-географическое пространство приобрело качества, которые были открыты физикой и математикой: его стало возможным «разворачивать», «сворачивать», «искривлять» и расчленять с целью получения определенных практических эффектов. Однако в отличие от когнитивного конструирования в действительности все международные процессы совершаются в жестко ограниченных политических пространствах, масштабы которых устанавливаются международными соглашениями.

Границы складываются исторически, в ходе переговоров, результаты которых влияют на степень «открытости» пограничного передвижения. Быть может, еще и поэтому один из создателей теории международных отношений Э. Карр, размышляя над последствиями второй мировой войны, предлагал отделить национальную безопасность от национальных границ и национального суверенитета. Границы являются существенным, и, возможно, единственно реальным переключателем скоростей потоков движения. Континентальные границы в этом смысле радикально отличаются от морских, функциональных только в прибрежных водах.

Следуя за Ф. Ратцелем, немецкая геополитическая школа сделала проблему границ главной темой своего внимания. К. Хаусхофер призывал к выработке «чувства границ». «Граница как линия, - писал другой немецкий геополитик О. Мауль, - в действительности есть не истинная граница, а компромисс, достигнутый более или менее случайно, порой вследствие акта насилия. Граница, таким образом, есть простой перерыв между политико-силовыми ситуациями. Пакты, гарантирующие границы, основаны на той великой иллюзии, что можно будто бы поставить предел живому росту нации». Границы и водные артерии - «географические основания политики» (Э. Поздняков), - самые актуальные темы международных дискуссий по проблемам регионального сотрудничества.

Поиск и выявление того, что представляется постоянными составляющими перемен в прошлом, сохраняет свои качества в настоящем и не потеряет своей актуальности в будущем, создает сильный побудительный стимул к пересмотру суммы представлений о социальных трансформациях. Описывая эпохи радикальной трансформации мира, К. Ясперс прибегает к образу несинхронных параллельных миров.

Как представляется, ретроспектива мира передает движение сложной картины связанных, а не изолированных позднейшими политическими и идеологическими границами событий. Древний мир не был сообществом в тённисовском понимании этого термина. Но все в нем сообщалось. Карта Великого шелкового пути – конструкция древнего глобального порядка движения услуг, товаров и людей – вдохновила многие замыслы современного мира, возвращающегося по древним коммуникациям в будущее.

Новая фрагментированная целостность, как подмечают исследователи, имеет много аналогий со средневековьем, в поздний период которого развивается научное осознание коммуникации, становящееся проводником власти и знания в регионы седьмого континента. Приведенные исторические факты позволяют не согласиться с одним из устоявшихся выводов интерпретаторской литературы о маргинальности Центральной Азии относительно генеральной линии мирового процесса. Пространство Центральной Азии – одна из географических опор, обеспечивающая функционирование глобальной системы коммуникаций. Однако без исторического фона выводы о стратегической важности региона-«моста», региона-«перекрестка миров», региона-«стыка», региона-«посредника» в современной мирополитической архитектуре выглядят необъяснимыми. Вместе с тем все эти образно выражаемые в литературе уникальности Центральной Азии имеют вполне определенный политический смысл. Обзор доступных исследовательских трудов позволяет выделить несколько конкурирующих проектов интеграции Центральной Азии в глобально-региональную схему коммуникаций.

Исторически первая попытка оформить Среднюю Азию в автономный район на основе природно-климатических, демографических, экономических и правовых критериев зафиксирована в 1922 году. Исследования, проведенные Туркестанским экономическим советом, дают представления о проблемах разграничения, которые были решены под углом экономических приоритетов. В 1991 году политическая программа центральноазиатских стран акцентировала создание национальных институтов. Одной из ее центральных задач было обретение собственного лица в сообществе государств, в системе международных отношений. Важность укрепления региональных связей присутствовала в принципах добрососедских отношениях, постепенном приобретении опыта межгосударственного взаимодействия с позиций национальных интересов, сохранении фундамента достигнутого. Внешние ожидания были связаны с развитием региональной интеграции. Между тем, следование этой новой концепции международных отношений требовало знания и понимания внутренней ситуации, которая не вписывалась в ментальные схемы ни Северного, ни Южного регионов (гл. I).

В середине 1990-х годов американские исследователи предприняли попытку кардинального переосмысления взглядов на региональные отношения с позиций стратегических оценок глобального масштаба, используя для этих целей концептуализацию наблюдений за ближневосточными процессами в международной среде. В этой связи Дж. Кемпом и Р. Харкави было введено понятие «стратегическая география». В рамках выдвинутой концепции авторы предложили рассматривать Центральную Азию как часть Большого Ближнего Востока. Уточняя местоположение «центральноазиатского узла» в мирополитической перспективе, другой западный исследователь Ш. Гарнетт дал такие координаты: «Центральная Азия становится северным квадрантом исламского мира, простирающимся от Марокко до Филиппин». Ученый группирует факторы близости «Внутренней Азии» с фрагментами ближневосточной ситуации, в которых наряду с другими выделяет слабость суверенитетов, невозможность изолировать потенциальные очаги нестабильности, указывает на наличие в регионе соперничества ядерных держав.

История Центральной Азии в регионоведческих исследованиях, по сути, представляет собой отбор и трактовку неравнозначных, а иногда и несравнимых с научной точки зрения источников. В 1990-х годах многие наблюдатели связывали западный интерес к составившим регион республикам с местными запасами углеводородов и стратегическими целями. В 2001 году в фокусе оказалось военно-стратегическое преимущество центральноазиатского пространства. Киргизская революция и андижанские события 2005 года показали многомерность современных международных контактов, их интерпретативный и ситуативный характер, обусловленный геостратегическими интересами и экономическими выгодами международных акторов. Так, «центральноазиатский узел» позволил определить реальные отношения между ведущими акторами мировой политики, но в еще большей мотивы создания региональной группировки, «роль внешнего фактора во внедрении в регион специфической модели смены власти».

В ХХI веке, который имеет признаки созревания евразийской интеграции, этот ареал приобретает дополнительную привлекательность как континентальный выход к динамично развивающемуся рынку Азиатско-Тихоокеанского региона и технологичному, но бедному сырьем рынку ЕС. Значительный аргумент в пользу евразийского интеграционного выбора странам Центральной Азии добавляет состояние прилегающей к границам региона части исламского мира, не только слабо интегрированного в мировое сообщество, но и критически зависимого от расположенных на этом пространстве нескольких источников повышенной конфликтности глобального резонанса. С этих позиций развивающимся экономикам республик Центральной Азии – «региону, состоящему из бывших республик советской Средней Азии и Казахстана», нет резона интегрироваться в пространство, постоянно стремящееся к бифуркации. Вступление Узбекистана в 2006 году в ЕврАзЭС и возвращение в ОДКБ – четвертой центральноазиатской республики в этих организациях – указывает на укрепление тенденции евразийской интеграции.

Несмотря на известную разбросанность оценок стран Центральной Азии и региона в целом, они создают весьма конкретный ряд образов региона. Российский исследователь М. Чешков считает, что либерально-западноцентристское сознание оперирует в своих оценках Средней Азии как с общностью ХIV-ХV веков. Этот посыл согласуется с политическим медиевизмом, изящно названным И. Нойманном генеалогическим подходом, в фокусе которого культурная матрица, идентифицирующая общность историй, традиций, «биографических» мифов наций. В этом историческом ракурсе Средневековье видится как глобализованный хозяйственными связями мир, в котором региональная, по сути, европейская культура и военная мощь были осью международного порядка. Однако средневековье – не подходящая идея для регионализации этой части азиатского континента, опередившего в течение последних ста лет по уровню модернизации всех своих южных соседей. Поэтому некоторые исследователи, что характеризует западные школы анализа, пытаются смоделировать развитие Центральной Азии, отталкиваясь от «эпохи Великого шелкового пути», выбрасывая из ее истории, таким образом, не только результаты модернизации, но и всякое упоминание о ней. Однако Центральная Азия этого периода – не имела и не могла иметь регионального образа. Ее отдельные географические точки были частью континентальной макросети дорог, по которой сообщались мировые цивилизации со своим набором идей, людей, товаров и услуг. В историях времени и пространства этот ареал не отличается непрерывностью культурной традиции. Постоянная смена культурных архетипов (отсюда – образ перекрестка цивилизаций) выработала у местного населения механизмы адаптации к переменам, которые отложились в локальные практики, каждая из которых опиралась на собственное понимание стечения природных и исторических обстоятельств развития. Центральноазиатская историческая реальность испытывала и сближала разные микромодели развития, которыми богато пространство евразийской цивилизации, обусловившей тем самым постепенное возникновение феномена толерантности. Показательно, что в дезинтеграционный 1992 год возрождение Евразийской идеи произошло именно в Центральной Азии.

Европейское пространство и время синхронизированы в одной культурной традиции. Это привело к идеализации прочтения культурного кода «своего» Средневековья, в рамках которого сложились представления о социокультурной матрице Европы: возник ее региональный образ, подчеркивающий свое привлекательное «Я» и особенности «Другого». Науки эпохи Прогресса выразили его в категориях, цифрах, социальной теории, политическом анализе, регламентировали соглашениями. Эта фундаментальная для европейской региональной культуры дихотомичная пара требует решения альтернативами, но логика этих понятий шире государства. Не случайно формой развития Европы конца ХХ века утвердился регион. Он создает пространственную перспективу и трансгрессию границ. Футуризм, который германский социолог Г. Зиммель определял как совокупность перекрещивающихся линий, лег в основу социальной теории; планировка социальных объектов, осмысленная Э. Гидденсом как процесс регионализации, и режим дисциплинарных учреждений, концептуализированный М. Фуко в дисциплину развития, сначала теоретически, а затем практически оказались применимы в управлении пространством.

Европейская практика показывает, что строительство региона осуществляется на базе имеющегося исторического, культурного и социального опыта. В случае Центральной Азии мы видим, что ее сущностная модель развития имманентна более широкой – евразийской – культурной матрице. Вырванный из нее политическим решением регион обречен на длительный период негативных кризисных превращений. На базе идентификационных предпочтений аналитики видят две альтернативные модели его развития:

- примкнуть к мусульманской общности;

- закрепиться в СНГ.

Германский исследователь Я. Ассман определил идентичность как «рефлексии над прежде неосознанным представлением о себе». В их результате могут появиться «горячие» и «холодные» общества. Известный психолог К. Леви-Строс называл «холодными» такие общества, которые стремятся с помощью специально создаваемых институтов автоматически уничтожить влияние, которое могли бы иметь исторические факторы на их равновесие и устойчивость. «Горячие» общества характеризуются «жадной потребностью в изменении», они превращают свою историю в движущую силу своего развития. Холод, считал ученый, положительное достижение.

Образы идентичности Я. Ассмана мотивированы тем, что в трансформации нуждаются не все, а определенные типы коллективов. Общества, познавшие требования будущего в настоящем, заняты организационной деятельностью: изобретают институциональные механизмы сопротивления факторам, способным изменить достигнутое состояние. Таким образом, управление в «холодном» обществе приобретает вид процедур, поддерживающих режим постоянно повторяющегося времени зрелости. Общества развивающиеся, общества перехода не могут иметь такую систему управления: их развитием управляет исторический процесс.

Modus ponens идентичностью Я. Ассмана в высокоорганизованных культурах древности, использованы в диссертации лишь в той мере, в какой он затрагивает проблему регионального пространства. Одной из таких был, несомненно, Египет фараонов, иерархиям которого исследователь уделил, основное внимание. Его замысел, несомненно, вдохновленный гетевским призывом «состариться, чтобы понять», замечательно прост: показать через категории культуры форму синтеза пространства и времени, продлившего ее существования на тысячелетия. Идеальная (неэмпирическая) схема К. Леви-Строса, отчетливо показавшая разницу между развивающейся и поэтому стремящейся к изменениям организацией и развитой конструкции, преодолевшей «эпоху перемен», оказывается эвристически полезной для осуществления исследовательского замысла. Логика И. Канта, та ее часть, где он объясняет появление математики пространства (геометрии) и математики времени (арифметики), помогает понять, что общая связь опыта эффективно осуществляется в архитектуре композиции, управляющей и дисциплинирующей пространство. Европейская «эпоха перемен», т.е. время, когда равновесие и устойчивость ее пространственной организации находилась под влиянием исторических факторов, завершилась феноменом высокой культуры позднего Средневековья. Однако в это же время единство западной культуры стало теряться в конкуренции ее конкретных форм (Англия, Германия, Италия, Франция, Австрия и т. д.), что мотивировало создание проекта «Большая Европа» как единого региона.

Самым неожиданным образом глубинное созвучие гипотез о роли идентичности в высоких культурах и «двух видах обществ» оказались ключом к логике схемы американской исследовательницы Э. Тикнер, условно названной в диссертационном исследовании «доктриной двух регионов». Критерий температуры акцентирует аналогию «горячего» общества с Южным регионом, «холодного» – с Северным и делает гипотезу проверяемой в международной среде.

Объективная приверженность центральноазиатских сообществ к положительным изменениям, создание набора институтов, ориентированных на трансформацию общества, сама ситуация перехода, в которой находятся страны, - это образ жизни «горячего» региона. Однако многие другие критерии – приверженность нормам и принципам «вестфальского» государства, уровень модернизации, демократические институты, либеральные реформы, участие в борьбе с глобальными угрозами и др. вводят их в иной контекст развития. Центральная Азия оказалась умеренным обществом, не предусмотренным в дихотомичной конструкции.

Появление центральноазиатского дискурса помогло выявить эту очень важную для концепции регионального пространства проблему в теории международного регионализма, обогатив новыми подходами к конструированию регионов. В отличие от Европы Евразия – не является политическим объединением. Масштабы ее целостности определяются географией, историей и потребностями жизни, что в конечном итоге и является основой евразийского пространства, в котором Центральная Азия выявляется как один из его субрегионов.

В Заключении содержатся основные положения, выводы и некоторые рекомендации.

Исследование региональных пространств, закрепившихся в практике международных отношений, доказывает справедливость выдвинутого автором предположения, что сопряженность территории и социальной деятельности:

- мотивировала использование региональных конструкций для распределения пространственных потоков;

- возобновила весь информационный спектр термина регион, включая производное от его латинского корня значение «править»;

- привлекла креативный подход к месту (loci) как способу изменения практики.

В диссертации также подтверждена выдвинутая автором гипотеза, согласно которой, выявление регионального поливерсума в глобальном универсуме раскрывает целевые и ментальные представления о территориях, интегрированных в виде иерархизированных подсистем политической организации мира.

Регион сцепляет константу феноменов глобализации в виде цепочки включений локального, национального и международного; предохраняет их от нейтрализации; фильтрует и устанавливает связи транзитного взаимодействия, определяемые политическими целями. В стратегии глобализации интересны именно эти связи, т.к. в случае их институционализации они становятся каналами транспозиции государства в иерархии «доктрины двух регионов». В то же время локальное и национальное существуют внутри региона, поэтому его создание развивается неровно (внутренняя иерархия), обнажает источники конфликтов, сопротивляется и способствует сотрудничеству по схемам прогресса (доглобальная парадигма) и иерархии возникающего миропорядка.

По мнению автора, в процессе выделения региона создается ситуация, когда физическое пространство стремится преобразоваться в социальное, возбуждая необходимость создания мультимодальной системы хозяйственных и культурных взаимоотношений. В работе доказано, что в международной среде усиливается использование региональных практик как основы новых форм сотрудничества и правил установления трансграничных связей и транспортных коммуникаций. В то же время регионализация как процесс рассечения миграционных, товарных и гуманитарных потоков, информации и символов находит применение в стратегическом планировании, фокусирующем бинарную природу триады регион, регионализация, регионализм. В политической практике конструирование регионов иногда может отражать политическую реакцию Запада на Восток, а иногда является способом решения проблем, с которыми проектировщики нового порядка не справились, осуществляя глобальные цели.

загрузка...