Delist.ru

Историческое движение (20.08.2007)

Автор: Трубникова Наталья Валерьевна

Манифесты, позволяющие рассуждать о выраженной идейной программе «первых Анналов», в журнале опубликованы не были. Тем не менее в последующей постфактуальной реконструкции, осуществленной преемниками и первыми историографами движения, стали писать о «классической концепции» или даже «парадигме Анналов». На основании многочисленных рецензий, выполненных Люсьеном Февром, и лаконичных трудов Марка Блока в качестве основных параметров «классической концепции» выделили замену «событийной» повествовательной истории историей проблематизирующей; приоритет социальной и экономической проблематики; междисциплинарный синтез.

Характерной чертой «первых Анналов», ранее мало обсуждаемой в историографии, стала так и нерешенная историками дилемма объективной научной отстраненности, которую предписывала этика ученого-интеллектуала, и гражданского действия. В ходе 1920-х годов политическая безучастность университета вообще и деполитизация истории в частности становятся фундаментальной нормой. В «Анналах» разделение науки и политического действия служило и дополнительной опорой разрыва с методистами, способом отстоять свою интеллектуальную автономию. Однако, пережив существенную эволюцию своего гражданского сознания в 1930-1940-х гг., от аполитизма до активной (и даже жертвенной, в случае М. Блока) политической позиции, отцы-основатели «Анналов» так и не смогли, как свидетельствуют их последние труды, непротиворечиво выразить этот опыт.

Глава II «Движение «Анналов» в 1950-1970-х гг.: создание интеллектуальной империи» посвящена деятельности «второго» и «третьего» поколений «Анналов», превративших начинание Л. Февра и М. Блока в самое влиятельное течение мировой исторической мысли ХХ в. Первый раздел второй главы посвящен деятельности «второго поколения Анналов», заложившего институциональные основы будущего движения. Его успех не может быть объяснен наличием особой «доктрины Анналов», формирующей исследования определенного образца, хотя сами «вторые Анналы» в целях своей легитимации неустанно подчеркивали отношения прямой преемственности с начинаниями «отцов-основателей», стремясь упрочить усвоение интеллектуального наследия Февра и Блока через образование собственных институтов. Для понимания триумфального роста движения «Анналов», обеспеченного определенной стратегией продвижения своих интересов, необходимо привлекать другие типы объяснения в терминах современной истории и социологии научных сообществ, которые сфокусированы на властных отношениях среды, «социальной прописке» и внутренней жизни изучаемого института.

Первым параметром, знание которого необходимо для анализа процесса институционализации «Анналов», является характеристика самой эпохи. Послевоенное время, отмеченное настроением обновления и реконструкции, вызвало подлинный расцвет социальных наук во Франции. Все возрастающие возможности для создания новых научных проектов предоставляло государство, которое стремилось создать на руинах старого мира эффективные и рациональные механизмы управления. Центром преимущественного внимания становилась экономическая сфера, вступающая в фазу своей глобализации, – главный распорядитель социального прогресса, – и потому умножаются именно те научные коллективы, которые способны обеспечить ее планомерный рост и знание необходимых макроэкономических и макросоциальных индикаторов. Инициатива государства и международных организаций была подхвачена предприятиями и профсоюзами, формируя устойчивый социальный заказ, умножая проекты и институты.

Другой полюс, являющийся источником социального динамизма в Европе в самом широком смысле, располагался по ту сторону Атлантики. В послевоенную Европу прибыли не только инвестиции по «плану Маршала», но также мода на все «американское», включая методы и технологии исследования американских социальных наук. Рентабельность, рациональность, прагматизм становятся целями французских социальных наук, желающим достигнуть в общественном строительстве американской эффективности.

В 1948 г. сотрудник «Анналов» Шарль Моразе в союзе с Люсьеном Февром и Фернаном Броделем, пользуясь финансовой поддержкой французского государства и фонда Рокфеллера, создают Шестую секцию Высшей практической школы, которая к 1975 г. превращается в самостоятельную Высшую школу исследований по социальным наукам. Фернан Бродель, проявивший себя незаурядным руководителем, стал признанным лидером движения «Анналов». По инициативе последнего был претворен в жизнь проект создания второго института «Анналов» - Дома наук о человеке, призванного координировать междисциплинарные и коллективные инициативы.

В дискуссии с К. Леви-Строссом, развивающим конкурентный по отношению к истории проект структурной антропологии, Бродель сформулировал альтернативную программу междисциплинарной «геоистории», основанной на знаменитом режиме множественности исторических времен. Главным в ней становится понятие «большой длительности» (longue duree), которое охватывает собой даже геологические структуры ландшафта. В броделевском дискурсе структура – это остов определенной целостности, но всегда вписанный в конкретную реальность и наблюдаемый. Единственный способ обнаружить структуры в истории – это измерить их длительность. Таким образом, и в условиях «структуралистского вызова» история сохраняет свою центральную роль по отношению ко всем гуманитарным наукам.

История «Анналов» будет не полной без упоминания ключевой роли Эрнеста Лабрусса, который оказался непосредственно причастен к разработке понятия « longue duree », а также вооружил методом и привел к успеху целое поколение французских историков, составивших впоследствии основу «третьих Анналов». С 1946 года в Сорбонне кафедрой экономической истории, ранее заведывавшейся Марком Блоком, руководит Эрнест Лабрусс, существенно изменивший за четверть века своей педагогической практики рельеф историографического пространства во Франции.

Современные исследователи часто пишут в обобщающих трудах о парадигме Броделя-Лабрусса, тем самым приобщая последнего к движению «Анналов». Лабрусс сумел адаптировать для целей исторического исследования Великой французской революции метод Симиана по изучению экономических структур «большой» и «средней длительности», перемежаемых конъюнктурными воздействиями «короткого времени». Другим источником формирования «матрицы Лабрусса» стала историческая демография, обнаружившая новые возможности статистической обработки исторических источников, в первую очередь – церковных приходских книг.

Созданная Лабруссом модель оказалась действенной для более чем двух поколений молодых историков. Лабрусс воспитал целую плеяду учеников, которые воспользовались его моделью. С ним связан расцвет «региональных диссертаций», посредством которых его ученики, в общей сложности двадцать человек, начали свои блестящие карьеры. В их числе представители «третьих Анналов» Пьер Губер, Пьер Вилар, Эммануэль Ле Руа Ладюри, Морис Агюлон, Жорж Дюби, Пьер Шоню, Мишель Вовель, Ален Корбен и другие.

Второй раздел второй главы посвящен периоду деятельности «третьего поколения», в котором «движение Анналов» приобрело мировую аудиторию почитателей, открывающих для себя многочисленные произведения наследников легендарной традиции. Это обширное историографическое производство получило название (и самоназвание) «Новой истории», что подчеркивало революционный по размаху обновлений характер исследований и преемственность с полемическими манифестами «первых Анналов». Явной инновацией по отношению к ним была склонность к «концептуальным формам истории», к конструированию логических гипотез, предшествующих работе с источниками. Одновременно «Новая история» приветствовала в своих манифестах все революционные начинания в исследованиях, стремясь, не без влияния работ Мишеля Фуко, произвести подлинный «эпистемологический разрыв» с предшествовавшими ей формами знания.

К рубежу 1960-1970-х годов все гуманитарные среды были захвачены интеллектуальной модой на этнологию. Неподдельный интерес вызывали другие цивилизации, их резистентность по отношению к структурам и идейным константам западного общества. В «этнологическом повороте» гуманитарных наук можно усмотреть и следствия социально-политических сдвигов: в начале 1960-х Французская империя потеряла свои владения в черной Африке, проиграла войну в Алжире. Фокус восприятия западных историков от прошлого, по преимуществу, Европы постепенно перемещался к пространственным границам целой планеты.

Другим фактором влияния на французскую историографию является смена рыночной конъюнктуры, произошедшая в начале 1970-х годов, когда общий экономический рост истощается, уступая место мировому кризису, ввергшему индустриальный мир в состояние спада, инфляции и безработицы. Категории рентабельности и рациональности, некогда вдохновлявшие поколение Лабрусса, теряют свою привлекательность. Запад открывает потаенный шарм древних времен, ностальгию о потерянном веке, о той прекрасной эпохе, что была раньше второй мировой войны и «тридцати славных лет».

Социальный протест против общества потребления, выразившийся в революционных событиях мая 1968 г., также способствовал появлению новой исторической проблематики. Общество претерпело значительные изменения в области повседневной жизни, моральных устоев, семейных отношений, социальной роли женщин. Новые исследования стремились выявить историческую глубину этих трансформаций, занимаясь вопросами функционирования семьи, места и образа ребенка, воспитательных и карательных механизмов в обществе, методов регулирования рождаемости в прошлом, истории тела и т.д. Возрожденный интерес к Средним векам и сельской, патриархальной Франции может быть увязан также с процессами урбанизации, в считанные десятилетия уничтожившими традиционный крестьянский уклад, с подъемом общественных регионального и экологического движений в 1970-е гг.

Историки «третьего поколения Анналов», получившие образование на рубеже 1940-50-х гг., начали с восприятия политической идеологии самого непримиримого сталинизма, очень популярного во Франции данного периода. Последующее разочарование в советском опыте вызвало у них неоднозначную реакцию воззрений: от полного аполитизма через умеренный левый центризм до воинствующего либерализма. В некоторых случаях идейная депрессия привела к игнорированию в исследованиях политического контекста, в других, – напротив, к избыточной политизации дискурса. Общая идейная и тематическая фрагментация сообщества историков сделала амбицию «тотальной истории» практически неосуществимой.

Однако, не имея идейного родства, именно историки 1960-1970-х гг. сделают достоянием движения «Анналов» мир медиа-бизнеса, формируя политику целого ряда журналов, исторических коллекций престижных парижских издательств, создавая программы на радио и телевидении.

Существуют разные классификации, характеризующие тематические направления «третьих Анналов». Одна из наиболее влиятельных принадлежит Г. Бурде и Э. Мартену, которые выделяют четыре структуралистских течения в истории, охвативших по существу основное историографическое производство «третьих Анналов».

Так называемое «броделевское» направление исследует глобальные структуры с медленными эволюциями, все повторяемое и банальное в истории, будь то психологическая история (статистическое исследование количества браков и рождаемости), или история тотальных социальных феноменов (концепция времени, пересекающая разные измерения, биологическая история, которая изучает реакции человека на природные принуждения - климат, инфекции).

«Мутационный» подход, ассоциируемый с исследованиями Фуко изучает стабильные состояния социальной структуры, но с акцентом на переходе от одного состояния к другому, фиксацией на прерывностях, примером чему является «сериальная история», по выражению Пьера Шоню. Она рождается под влиянием возможностей квантификации исторического материала, продемонстрированных еще в 1950-1960-х гг. школой Лабрусса, а также благодаря многообещающему потенциалу компьютера. Однако если Лабрусс, прививший французской историографии ценный навык построения фактологических таблиц и серий, стремился к разносторонней, «тотальной» реконструкции прошлого, то Фуко предпочитает глобальному синтезу фрагменты знания, институты и дискурсивные практики, утверждая понятие исторической прерывности. Здесь и проходит основной водораздел между квантитативной историей 1950-1960-х и сериальной историей 1970-х гг.

Направление непосредственно структуралистской антропологии, анализирующий в истории замкнутые целостности – ритуал, текст, документ, занятое реконструкцией всех мыслимых возможностей изучаемого материала, тесно смыкается с руслом исторической антропологии, которая, в свою очередь, не имеет четкого разграничения с поистине бездонной областью истории ментальностей.

Ряд историков взяли на вооружение статистические методы, уже послужившие триумфу французской истории в 1960-х. Перемещение этих орудий, утверждаемых некогда для определения социо-профессиональных категорий, в сферу репрезентаций, формирующих «третий уровень» сериальной истории, нередко осуществлялось почти механически, являясь не только базой успеха, но и обозначая границы истории ментальностей. Другие исследователи пытались произвести различение между социальными условиями и воображаемыми картинами мира, но часто в форме простого отражения социальной позиции. В еще одной разновидности исследовательских практик ментальности выглядят как независимые универсумы, не подчиненные никаким законам внешней детерминации. В этом случае «новый историк» довольствовался воссозданием коллективной репрезентации, не заботясь об установлении связей между ней и отображаемой реальностью, «затемняя» фон социального универсума пространством воображаемого, который помещался в перспективу «большой длительности» демографического процесса, восприятия смерти, праздника, семьи, страха и т.д.

В конце1970-х гг. эвристическая прочность термина «ментальности», ассоциируемого с «Анналами», стала подвергаться все большей критике, достигнувшей в 1980-х гг. размаха «эпистемологического поворота».

Третья глава «Четвертые Анналы» в контексте современной историографической ситуации: «между Сциллой постмодерна и Харибдой неопозитивизма» состоит из четырех разделов и посвящена характеристике новейшего периода истории «Анналов». Несколько больший объем третьей главы и особое внимание к исследовательским практикам «четвертых Анналов» объясняется малой изученностью темы в отечественной историографии.

В первом разделе третьей главы рассматриваются направления современной рефлексии о познавательных возможностях истории и критика эпистемологических оснований движения «Анналов».

«Анналы» первого и второго поколений, так же как и предшествующая им «методическая» школа, испытывали недоверие к абстрактному философскому теоретизированию. Однако нарастающая критика, приходящая с самых разных горизонтов гуманитарного знания, от «критической философии истории» до литературоведения, дискредитировала все научные модели, ассоциируемые с «Анналами». Вникать в нюансы «эпистемологического поворота» пришлось «четвертому поколению Анналов», вынужденному отвечать на негативные отзывы, адресованные всем их предшественникам. В 1979 г., в связи с 50-летием издания знаменитого журнала, редакция сама дала толчок к ревизии устоявшихся позиций. Но если для нее «Анналы» становятся объектом спокойного историографического переосмысления «золотой легенды», то внешний мир стремится сделать движение, выходящее из фазы своего триумфа, в мишень самой беспощадной критики, призывающей отказаться от той модели научности, которая слишком некритично копировала «естественнонаучную парадигму». Тема рассказа, поднятая еще на рубеже 1960-70-х гг., постепенно превращается во влиятельный аргумент критики существующих научных моделей. Рефлексия «четвертого поколения Анналов» о познавательных возможностях истории представляет собой одновременно критику предшествующих схем исторического познания и попытку выхода из обозначенных затруднений.

«Европейская» дискуссия о режимах научности в истории усугубилась вызовом «лингвистического поворота», брошенным американскими историками-постструктуралистами. Одним из самых активных участников дискуссий о тексте и реальности со стороны французских «Анналов» становится Роже Шартье, который отстаивает принадлежность истории к социальным наукам, считая незаконной редукцию основополагающих практик социального мира к принципам, которые управляют дискурсами.

Тема рассказа и англо-американский «лингвистический поворот» усилили внимание французских историков к теоретическим проблемам исторического познания, вызвав с конца 1980-х гг. массовый интерес к научным трудам и высокие индексы цитирования нескольких мэтров, в основном французской теоретической рефлексии об истории. Благодаря этим работам обретает свои черты некоторый эпистемологический консенсус во французской историографии.

Поль Рикер убеждал отвергнуть перспективу разделения историографической операции на «сциентистское» и «субъективистское» направления, так как историк всегда вынужден балансировать между относительной объективностью и субъективностью, подразделяемой на «полезную» субъективность «Я-иследования», и «плохую» – «патетического я». Этот «контракт истины» не менялся со времен Фукидида и Геродота.

Мишель де Серто и его рефлексия об «историографической операции» представляют историческое произведение в трех измерениях: как результат породившей его социальной среды; как практику, обладающую устоявшимися методиками и теориями интерпретаций; как письмо, определенным образом созданные тексты, рассматриваемые как вполне контролируемое производство. Серто также настаивает на том, что эпистемологическое пространство, определенное историческим письмом, напряженно балансирует между наукой и вымыслом. История научилась диагностировать ложное и выявлять фальсификацию, но осталась в своей структурной неспособности достичь окончательно установленной истины о прошлом.

Социолог Жан-Клод Пассерон определяет характер всех социальных наук как исторический и обладающий собственным режимом научности, который не подлежит процедурам фальсификации, определенным К. Поппером. История социальных наук должна рассматриваться не как кумулятивное знание, но как сосуществование и преемственность многих «теоретических языков описания», которые определяют теоретическую множественность, где даже самые формализованные доказательства есть все равно акты интерпретации.

Общим знаменателем современных эпистемологических дискуссий является решимость отстаивать легитимность ремесла историка, его базовую специфику в общем режиме гуманитарных наук и искать, с учетом последних теоретических инноваций, пути его обновления.

Во втором разделе третьей главы рассматриваются методологические ориентации и научные проекты, с которыми связаны «четвертые Анналы». В 1988-1989 гг. ими был объявлен «критический поворот», призывающей к переосмыслению историографических практик и новым экспериментам в истории.

В качестве основных векторов инновации рубежа 1980-первой половины 1990-х гг. можно выделить следующие направления развития современной французской историографии.

Новая культурная история социального представлена Р. Шартье, который постулирует критическое переосмысление наследия истории ментальностей через ключевое понятие «репрезентаций». Однако проект Шартье не является ни полностью автономным, ни единственным в современной культурной истории. Сфера культурного вовлекается в общий подъем обновленной политической истории, воспринимаемая как новый способ исторического обобщения.

Марсель Гоше и Пьер Нора утверждают рефлексивную историю «во второй степени» как культурную в широком смысле. В этом проекте переосмысливаются самые выраженные явления высокой культуры и знаний и одновременно – «когнитивные диспозиции, которые позволяют акторам двигаться внутри некой культуры». Понятие «репрезентации», активно употребляемое у Шартье, здесь воспринимается как слишком амбивалентное, оставляющее за гранью рассмотрения осмысленную часть человеческого действия.

Жан-Франсуа Сиринелли ратует за союз нарождающейся культурной истории и возрождающейся политической. Определяя культурную историю как «изучение форм репрезентаций мира внутри человеческой группы», Сиринелли не отождествляет полностью свое направление исследований с исследованиями Шартье. Коллективный сборник «За культурную историю» и четырехтомная «Культурная история Франции», вышедшие под редакцией Ж.-П. Рию и Ж.-Ф. Сиринелли, были представлены концептуально различными авторами и стремились подать культурную проблематику как объединяющий фактор разнородных исторических исследований.

Влиятельным направлением развития современных «Анналов» стал междисциплинарный альянс с экономикой, географией, правом, и, прежде всего социологией, на базе которого, по замыслу Б. Лепти, должна произойти кристаллизация «прагматической парадигмы», продолжающей «критический поворот». Исторический анализ здесь дополняется измерениями социологией действия, а также экономикой и социологией соглашений, которые выводят на передний план исследования мир индивидуального актора.

Еще одним способом экспериментировать в истории стали для «четвертых Анналов» «игры масштабов» (jeux d’echelles): изменение масштабов исторического исследования в зависимости от поставленной задачи и поиск новых способов описания. Отдавая предпочтение микро-сюжетам, «четвертые Анналы» стремились найти способ перехода к выявлению феноменов более общего порядка.

Ряд историков-анналистов сквозь призму обновленной исторической антропологии поддерживают интерес к пространству и эволюциям незападных цивилизаций, участвуют в методологических дискуссиях, призывая установить контролируемые, но проницаемые границы между дисциплинами, привести к полной ясности идейные трансферты между различными дисциплинами на уровне техник, понятий, подходов или парадигм. В данном русле развивается проект «перекрестной истории», которая имеет намерение обобщить объекты и ракурсы, которые ускользают от компаративных методологий и исследований культурных трансфертов, отслеживая параметры «масштабов» исследования, категорий анализа, связей диахронии и синхронии, режимов историчности и рефлексивности.

В третьем разделе третьей главы анализируется современный подъем политической истории, представленной различными направлениями, каждое из которых имеет свою институциональную и концептуальную основу. В то время, когда «Анналы» демонстрировали свое неприятие к политической и событийной истории, ренессанс этого направления готовился в Институте политических исследований Парижа и университете Париж-X-Нантер. Основоположником современной французской политической истории по праву считается Рене Ремон. Однако и историки «Анналов» (М. Агюлон, Ж. Дюби, Ж. Ле Гофф, П. Нора) оказались причастны к обновлению политической истории.

загрузка...