Delist.ru

Онтология современной культуры: философско-методологический аспект (19.08.2007)

Автор: Тихонов Владимир Александрович

Объектом эмпирического отражения опыта истории являются конкретные процессы, события, единичные, особенные и общие черты конкретных исторических фактов. Неотъемлемым звеном эмпирического отражения по этой линии, его элементарной ячейкой становятся обнаружение регулярности в чередовании фактов, повторяемости однотипных феноменов при аналогичных условиях. Конечным его результатом может быть эмпирическое установление закономерности, некоторое приближение к сущностным характеристикам процессов, отдельных, «являющихся» сторон.

Однако познание исторических событий на эмпирическом уровне само по себе еще не дает понимания подлинных, глубинных начал общественных процессов и отношений, их главных причин, оснований исторического смысла и т.п. Здесь требуется переход к познанию всеобщего на уровне сущности, т.е. к вскрытию необходимых внутренних связей и объективных закономерностей, лежащих в основе социокультурного бытия. Такое абстрагирование от случайных, привходящих моментов способно обеспечить лишь теоретическое познание.

Определенными результатами и в то же время инструментами эмпирического и теоретического обобщения опыта истории являются понятия, типология и законы. В разработке конкретного политического решения, политической стратегии и тактики особенно важное значение имеют понятия исторической науки, являющиеся единством абстрактного и конкретного, общего и единичного и рождающиеся, входящие в употребление лишь при созревании необходимых объективных исторических условий, фиксируемых ими (понятиями) явлений. Еще более конкретное знание опыта дает типология – специфическая форма научного обобщения, направленная на отражение существенного, необходимого в истории с учетом его конкретных исторических рамок, его развития, пространственно-временной ограниченности. Типология позволяет адекватнее отразить процесс общественного развития, зафиксировать те явления, которые не существуют «в чистом виде», в логических границах предельного социально-познавательного обобщения.

В известной мере схематизируя, упрощая историческую реальность, социологические и исторические понятия, историческая типология дают возможность «сжатия» уроков истории в приемлемую для научного обобщения форму, обеспечивают их социальную трансляцию и восприятие. Но «запуск», «ввод» данных форм в социально-практическое действие возможен, главным образом, лишь на сущностном уровне: они используются для формулировки законов и закономерностей развития общества, что позволяет вскрыть реальную связь прошлого и настоящего.

Исторические законы воспроизводят инвариантную логику социальных явлений, очищенную от количественной и качественной неопределенности, разнородности эмпирически фиксируемых фактов. Такая логика абсолютно индифферентна по отношению к «размытости» временных интервалов, вариабельности конкретно-ситуационных «срезов» исторического процесса. Вместе с тем следует признать, что у основной массы социальных законов, в плане использования их как главных средств обобщения опыта истории, есть и определенные «неудобства». Речь идет, в частности, об их недолговечности, нечеткой выраженности (многие из них проявляются исключительно как общестатистические тенденции), крайней изменчивости сферы и силы действия, форм проявления и даже сущностного содержания.

Все вышеперечисленное свидетельствует о настоятельной потребности социально-исторического познания в систематизации и классификации законов (по определенным основаниям). Это подразумевает нахождение оптимальных путей их объединения с данными об особенном, вариантном и единичном, с необходимым в силу этого фактологическим массивом, с прослеживанием последовательных этапов изменения развивающегося объекта с внутренней и внешней хронологией.

В разделе 2.3 «Постмодернистская деконструкция исторического опыта: проблема «сохранения» социокультурной памяти и исторической преемственности» в свете логики производимых в работе теоретико-методологических построений дается оценка ведущим достижениям современной западной историографии и, в частности, опыту постмодернистских инноваций в истории.

В качестве исходного пункта анализа автор отмечает, что постмодернистский интеллектуальный поворот произошел в условиях, изначально сложившихся вне сферы профессиональной историографии, – в других областях гуманитарного знания и прежде всего в литературоведении и лингвистике. На философском, эпистемологическом уровнях было выработано представление о тексте, о его читателе, об определенном типе культурной коммуникации и об общих свойствах литературно-художественных, научных, вербальных и даже невербальных текстов. Причем первостепенное значение в этом направлении придавалось деконструкции как особому методу анализа текста. От критики в более узком смысле слова (как анализа текста литературно-художественных произведений) деконструкция впоследствии была переведена на уровень метакритики – разбора философских, литературно-критических и психоаналитических трудов. А впоследствии данный подход начинает распространяться и на методологию исторических исследований.

В целом, постмодернистская культурная ситуация характеризуется особым вниманием к проблемам языка и значения, к типам и способам коммуникации, высказывания и восприятия идеи и суждения. Принципиально важно здесь именно то, каким образом выражена и передана реальность в авторском тексте: словесном (вербальном) и невербальном (межличностном, интеракциональном взаимодействии, искусстве), а также в повествовании (историческом нарративе). Постмодернистские методологические рефлексии по этому поводу, безусловно, чрезвычайно информативны: они ярко отражают возможности применения, например, методов глубокого прочтения текста, его деконструкции, к такому феномену как произведения самих историков (исторические нарративы) и т.п.

Феномен постмодернистского поворота в историографии последних десятилетий ХХ века дает возможность наглядно проследить один из моментов смены эпистемологических парадигм в гуманитарном познании. Сложившийся в литературоведении подход к тексту, как уже отмечалось выше, предполагает пристальный и глубокий анализ отношений между автором и создаваемым им текстом (субъект – объект), а также анализ процесса коммуникации, восприятия текста читателем (субъект – субъект). Этот, по сути своей, философский подход таит в себе неограниченные познавательные возможности. Не случайно поэтому один из его основателей Р. Барт говорит не только о глубоком, но и о бесконечном (как бесконечен процесс познания) прочтении текста.

В историческом познании, в результате преодоления традиционной исследовательской парадигмы и как антитеза ее утверждению о приоритетности объекта (текста, документа в его эмпирической данности), закрепилось представление о приоритетности познающего субъекта. В рамках постмодернистской парадигмы историк (познающий субъект) воспроизводит ушедшую реальность в своем сознании, а затем представляет, репрезентирует эту реальность в своем историческом произведении, придавая ей, тем самым, онтологический характер, как бы объективируя свое собственное видение прошлого.

Такой подход фактически исключает возможность для научного сообщества контролировать результаты исследования, поскольку они всегда сугубо индивидуальны. Поэтому в рамках постмодернистской парадигмы важнейшими качествами историка признаются его способность к воспроизведению прошлой реальности, к выражению психологической симпатии, к сопереживанию. Здесь формируется особая система представлений о личности историка и о тех профессиональных навыках, которые обеспечивают его эффективную деятельность в сфере современной исторической науки. Однако, что вполне очевидно, установка на индивидуальный (и, по существу, невоспроизводимый) результат научного исследования соответствующим образом деформирует критерий его оценки со стороны профессионального научного сообщества.

В рамках постмодернисткой историографии вопрос об объективности исторического знания вообще не ставится, в связи с чем вполне закономерной оказывается трактовка исторического опыта в сугубо субъективистском ключе. Здесь все обусловлено фактором субъективной воли историка, суверенно «творящего» исторический текст. В результате, из сферы исследования почти полностью исключаются «деспотизм» источника и изучаемой через этот источник исторической эпохи, зато неудержимо возрастает деспотизм историка как «творца». А исторический опыт начинает трактоваться в форме субъективного опыта историка, навязывающего его собственной действительности.

Последнее, по мнению автора, находится в резком противоречии с самоопределением постмодернизма, так как, по существу, исключает проповедуемые им полицентризм, полифонию и диалог: они заменяются монологической трактовкой прошлого и современности (зачастую с резко выраженными презентистскими и идеологизированными обертонами). Тем самым истории (как прошлому, так и настоящему и даже «неведомому» будущему) навязывается своего рода волюнтаристско-иррационалистическая антилогика. Это приводит автора к убеждению, что постмодернизм в своих крайних формах способен девальвировать сам феномен «исторического опыта», что грозит утратой исторической памяти и, как следствие, чувства преемственности с прошлым.

В главе 3 «Функциональный анализ опыта истории: диалектика гносеологического и социологического подходов» осуществляется рассмотрение роли исторического опыта в сфере гносеологической и социально-практической деятельности. Гносеологический подход к опыту предполагает выяснение того, как и по каким направлениям он помогает раскрывать, познавать закономерности, тенденции, различные свойства исторического процесса, функционирования и развития социальных систем. Социологический подход позволяет дать функциональную характеристику социального опыта по линии реализации социально-практических потребностей различных социальных субъектов в общественном бытии. В конечном счете, он переводит рассмотрение общественной значимости опыта на более конкретную, «земную» почву.

В соответствии с наличием двух указанных выше подходов к историческому опыту в работе проводится деление его функций на гносеологические и социально-практические (хотя в предшествующей философской и методологической литературе гносеологические и отдельные социально-практические функции рассматриваются в одной плоскости, без их координационной и субординационной расстановки. Это, естественно, отнюдь не способствует анализу содержания исторического опыта, изучению его роли в общественной жизни в едином системном плане, во всей его многосторонности и многонаправленности).

В разделе 3.1 «Логические и критериальные основания функциональной характеристики исторического опыта» предпринимается попытка обоснования единой логической основы классификации функций исторического опыта, что позволяет охватить их с максимальной для современного этапа развития познания полнотой. Целенаправленное выделение функций исторического опыта содействует большей четкости и единству в раскрытии масштабов и уровней овладения и использования уроков истории на самых разных этапах общественного развития. Это также весьма продуктивно при постановке основных задач для социокультурных и идеологическо-теоретических форм фиксации и обобщения уроков истории. Без функционального анализа невозможно получить завершенное представление о содержании и структуре исторического опыта.

В отечественной методологии истории еще не было попыток составить подобный перечень на единой логической базе. Пытаясь восполнить данный пробел, автор предпринимает попытку разработать основы функциональной классификации опыта истории и отдельных ее субъектов. При определении содержания каждой функции он считает правомерным учитывать следующие обстоятельства:

Историческое знание выступает в функциональном плане именно как исторический опыт. Но фактологическо-информационный компонент первого может быть использован и в направлении фальсификации подлинных объективных исторических уроков. Фальсификация эта обусловлена либо несовершенством методологического подхода к их раскрытию, либо крайней узостью круга обобщаемых исторических фактов, либо заинтересованностью социального субъекта в искажении прошлого в пропагандистско-идеологических целях. Данный компонент имеет, на наш взгляд, лишь одну относительно самостоятельную функцию – функцию социальной памяти, непосредственно выполняемую историческим сознанием.

Объем функций, мера их реализации не являются некими постоянными и неизменными величинами. Они напрямую зависят от уровня развития самого общества, масштабов его сознательного вмешательства в объективный исторический процесс, от уровня развития форм фиксации и обобщения уроков истории. Следовательно, можно говорить о существовании как общих (инвариантных) функций, относительно независимых от типа социально-экономической системы (они сохраняются в силу фундаментальных условий человеческой деятельности), так и функций конкретных, социально-практических, формирующихся в рамках определенного социального строя.

Роль исторического опыта необходимо рассматривать в тесной связи с особенностями той или иной цивилизации, условиями, проблемами жизнедеятельности определенной социальной группы.

Выделение основных функций значительно осложняется многоаспектностью опыта, разнообразием его структурных элементов, а также, пожалуй, и тем, что невозможно создать такую классификацию функций, в которой они бы совершенно не «перекрещивались» и не проникали бы в той или иной мере одна в другую.

Данная классификация должна (и это относится ко всем видам отражения) принимать во внимание и координацию, и субординацию функций, т.е. учитывать возможность выделения не только равномощных по своей значимости и стабильности функций, но и своего рода подфункций, более целенаправленно и конкретно реализующих функцию основную.

Тот или иной перечень функций, как и выбор логической основы для его составления, зависит, в первую очередь, от сферы общественной жизни, избираемой в качестве основного объекта исследования (например, перечень, составленный с учетом специфики социально-политической сферы, не может в определенной мере не отличаться от классификации, исходящей из особенностей производственно-экономической или культурно-педагогической сфер общественной жизни). Многоплановость «работы» исторического опыта в обществе позволяет разрабатывать эти перечни по различным логическим критериям, избираемым, прежде всего, в зависимости от целевой установки исследователя в освещении опыта под тем или иным углом зрения.

Подводя некоторые итоги, автор отмечает, что ролевая характеристика уроков прошлого и настоящего должна стремиться к поиску более или менее единых логических основ выделения их главных функций. В то же время на уровне более конкретного анализа каждой из них возможно использование и частных критериев.

В разделе 3.2 «Гносеологические функции исторического опыта» раскрывается гносеологический потенциал уроков истории различных народов и времен, для чего используются важнейшие функциональные линии исторического познания. Вместе с тем автор указывает, что в полной мере данные задачи могут быть реализованы лишь при учете многообразия гносеологических функций исторического опыта, действующих и на эмпирическом, и на теоретическом уровнях социального познания, а также сложного состава эвристической функции, которая включает в себя различные подфункции, выделяемые по основным временным параметрам и степени политической мобилизации уроков истории.

Важнейшими функциями исторического опыта, которые можно отнести к гносеологическому ряду, являются указанная выше эвристическая функция, функции критериальная (выполнение историческим опытом функции критерия истины) и мировоззренческо-методологическая. Последняя обеспечивает систематизацию уроков истории по их значимости в раскрытии основных особенностей социального бытия, места и роли в нем различных социальных общностей. Анализ истории, формулирование (с той или иной степенью точности) ее уроков создают основу для общеисторической картины мира, выработки социального самосознания общественных групп и обеспечения тем самым связи поколений, их преемственности, условий для общения, взаимопонимания и определенных форм сотрудничества людей.

Однако исторический опыт не только подтверждает или иллюстрирует уже выработанные или устоявшиеся теоретические и политико-стратегические положения, но и служит основой для накопления новых знаний, для открытия ранее неизвестных закономерностей и тенденций, для практической жизнедеятельности в существенно изменившихся или качественно новых социокультурных условиях. В этом заключается его эвристическая функция. Сущность эвристической функции состоит в том, чтобы ускорять, стимулировать или индуцировать движение к открытию или исследованию принципиально новых целей, путей, решений; более глубоко проникать в явления уже известные, в той или иной степени изученные; отражать, фиксировать новые социально-исторические феномены; обнаруживать новые стороны в уже известных процессах.

Уроки истории при творческом подходе к ним и при достаточной мере их накопленности позволяют предотвращать саму возможность повторения ошибок прошлого, а также заранее предвидеть как позитивные, так и негативные результаты того или иного курса. Это свидетельствует о наличии в составе эвристической функции исторического опыта особой «тайной» подфункции, которую автор условно называет «запрещающей». «Запрещающая» функция, взятая применительно к историческому опыту, еще не подвергалась более или менее обстоятельному анализу в специальной исследовательской литературе. Между тем в политической мысли и практике прошлых столетий да и в деятельности современных правящих кругов опыт истории действует, в основном, в пределах именно этой функции, поскольку она может широко осуществляться на эмпирическом уровне познания.

Эвристическая функция истории позволяет также не только обойти «опасные» точки в различных социальных ситуациях, избежать «аварийных» моментов в развитии событий, но и вскрыть, зафиксировать возможности приведения в действие тех резервов, которыми располагает конкретный субъект истории и которые существовали также у его исторических предшественников. Действие данной подфункции осуществляется благодаря стихийному или научному знанию объективных законов истории (например, пониманию исторического прогресса в просветительской философской мысли), благодаря сведениям об аналогичных ситуациях и правильных решениях исторических лиц, пониманию выгод их положения в параллелограммах сталкивающихся сил.

В составе эвристической функции исторического опыта правомерно также выделение особой прогностической подфункции. Ее анализ демонстрирует «отдачу» истории (например в сфере политики), в создании идеального образа предположительного, вероятного состояния политических отношений того или иного масштаба в определенный период времени, а также в определении вероятной направленности, интенсивности действий партий, учреждений и т.п., ориентирующихся на сохранение или изменение существующих социальных и политических отношений.

В разделе 3.3 «Социально-практические функции исторического опыта» функциональная специфика исторического опыта рассматривается в социологическом плане, что позволяет получить более ясное представление о его социальном назначении, направлениях его применения в осуществлении социальными силами своих целей и задач, о его непосредственной «отдаче» в практической жизни общества, о его действии на общество на различных этапах истории, о месте в общественной механике функционирования и эволюции отдельных социальных организмов, социально-политических субъектов и т.п.

В социально-практических функциях в большей степени проявляется критериально-объяснительный и эвристическо-прогностический потенциал опыта истории. Тем не менее многообразие функций исторического опыта в социологическом плане раскрыто в философской и методологической литературе еще менее четко и полно, чем в плане гносеологическом, что, в конечном счете, неблагоприятно сказывается на выявлении общественной роли исторической науки. Причина, возможно, кроется в том, что социально-практические функции исторической науки, взятые в своем социально-политическом контексте, имеют определенные инварианты направленности (с различными конкретно-историческими модификациями своей реализации) на протяжении всех без исключения исторических эпох.

Именно эта инвариантность функциональных линий обеспечивает в значительной степени наследование, заимствование, восприятие общественного опыта последующими поколениями, применение уроков истории в относительно повторяющихся стадиях развития, в социально-политических ситуациях, социально-преобразующей или социально-приспособительной деятельности исторических субъектов. Причем критерии выделения социально-практических (как и гносеологических) функций исторического опыта могут быть различными. Эта разница находится в прямой зависимости от той плоскости, в которой они берутся в их отношениях, связях с социальным бытием, с теми или иными направлениями и формами попыток воздействия на общественные отношения в целях осуществления потребностей и интересов социальных сил.

Итак, социально-практические функции исторического опыта выделяются по различным критериальным основаниям. Например, в плане проблематики совершенствования, упорядочения всей совокупности социально-политических решений и действий, в плане самой общей характеристики функционирования исторического опыта в мире социально-практической деятельности автор выделяет две его основополагающие функции: социально-управленческую и воспитательно-нравственную. «Работа» уроков истории в данном случае оказывает самое непосредственное влияние как на практическую деятельность руководящих органов государства, так и на жизнедеятельность широких масс народонаселения.

Помимо анализа функций опыта истории в управленческо-воспитательном плане, важной и к тому же пока еще недостаточно изученной в философской и методологической литературе является их классификация по такому критерию, как направленность и мера реального вмешательства субъекта истории, в той или иной степени вооруженного знанием прошлого и современности, в исторический процесс. Последний берется в социально-политическом аспекте, что позволяет, в конечном счете, судить о степени мобилизации и уровне осознанности социальных закономерностей и реалий действительности. Этот критерий ведет к рассмотрению процесса использования исторического опыта в плане адаптивной функции, функции формирования и развития системы социального контроля, функции содействия оптимизации существующего общественно-экономического строя, а также функции фундамента, основы социальной теории.

В главе 4 «Социальные решения – продукт критической аналитики уроков истории» утверждается, что выработка социально-политических решений строится на анализе исторического опыта. Материя истории многосложна, в ней различимы онтологические пласты и срезы, в которых действуют свои зависимости, закономерности. Анализируя исторический опыт, необходимо уметь видеть отлитую в нем морфологию социально-исторического, наличие в социальной реальности многообразия механизмов саморегуляции и проявление разноуровневых факторов.

Одной из основных направляющих движения социальной материи выступает система ценностных регулятивов социально-исторической деятельности. Исторический опыт может быть понят на основе прослеживания механизмов ценностной саморегуляции социально-исторического развития.

Исходный пункт размышления здесь – понимание человека как существа общественного, общающегося, осуществляющего непрерывный обмен деятельностью, межиндивидное взаимодействие, коммуникацию, интеракцию.

В общении, контактах зачастую царят неопределенность, неустойчивость, нестационарность. В стихии обмена деятельностью высока вероятность столкновения интересов, воль, свобод, чреватых неорганизованной массой произвольных взглядов, действий. Возникают ситуации негарантийные. Спонтанные возмущения способны повлечь за собой непредопределяемые (трансцендентные) исходы, тогда как социальная жизнь требует устойчивости к возмущениям, онтологической упорядоченности, предсказуемости процессов.

загрузка...