Delist.ru

русская литература (18.09.2007)

Автор: Жаплова Татьяна Михайловна

ЖАПЛОВА Татьяна Михайловна

Усадебная поэзия в русской литературе

XIX – начала XX веков

Специальность 10. 01. 01 – русская литература

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

Оренбург, 2007

О б щ а я х а р а к т е р и с т и к а р а б о т ы

Русская поэзия тесно связана с жизнью дворянской помещичьей усадьбы. В старинных «дворянских гнездах» следует искать истоки воспитания, формирования и становления целой плеяды литераторов, творчество которых вписывается в хронологические рамки ХIХ – «дворянского» века. Названия одних усадеб: Михайловское, Болдино, Тарханы, Остафьево, Спасское-Лутовиново, Мураново всегда «на слуху», слава их прежних владельцев не позволяет вырвать эти «дворянские гнезда» из памяти потомков. Другие же, такие как, например Варварино, Осташево, «Уголок» почти ничего не говорят нашим современникам, исключая, пожалуй, специалистов.

На современном этапе различные аспекты усадебной жизни являются объектом пристального изучения, в первую очередь об этом свидетельствуют около трех десятков прошедших научных конференций, несколько солидных сборников (в том числе восемь сборников «Русская усадьба», изданных Обществом изучения русской усадьбы) и монографий. К бесспорным удачам подвижников усадебной культуры следует отнести возрождение в 1992 году Общества изучения русской усадьбы (ОИРУ).

Помимо специализированных сборников, деятельность ОИРУ находит свое отражение на страницах альманаха «Памятники Отечества». Отдельные номера альманаха полностью заняты усадебной тематикой, содержат сведения о новейших разысканиях в этой области и сопровождаются ценнейшим иллюстративным материалом, составленным из старинных гравюр, фамильных портретов, фрагментов садово-парковой атрибутики, деталей интерьера, предметов из художественных коллекций, оружия («Памятники Отечества», вып. 1 (5), 25, 32, 40).

В альманахе «Памятники Отечества» особое место занимают материалы о создании самого ОИРУ, об энтузиастах изучения усадебной культуры, часть из которых осмелилась в 1920-е годы вступить в конфликт с революционной властью, казалось бы, раз и навсегда определившей участь помещичьих владений (Ю.А. Бахрушин, А.Н. Греч, В.В. Згура, возглавлявшие ОИРУ с 1923 по 1927 гг.). Именно в альманахе состоялась первая в России публикация книги А.Н. Греча «Венок усадьбам», подготовленной им еще в 1932 году на Соловках и все это время хранившейся в архивах КГБ («Памятники Отечества», вып. 32. М., 1994 г.). Лишь спустя два года «Венок усадьбам» был издан отдельной книгой, выпущенной редакцией альманаха «Наше наследие» (М., 1996 г.), а в 2006-м году был опубликован вновь, обогащенный новыми материалами и снабженный биографическим очерком об авторе (Греч 2006 г.).

Альманах предоставил современным читателям возможность пересмотреть однозначное восприятие личности Н.Н. Врангеля. Видный участник Белого движения доказывал свою приверженность дворянской России и в другом – созидательном – виде деятельности, являясь одним из инициаторов изучения и сохранения усадебной культуры. «Памятники Отечества» обращаются к публикациям фрагментов некоторых его материалов по усадьбоведению, как правило, предвосхищая знакомство читателей с главным трудом – монографией «Старые усадьбы. Очерки истории русской дворянской культуры» (Греч 2006).

Наряду с общей популяризацией усадебной культуры альманах предлагает читателю систематизированные материалы, раскрывающие процесс освещения различных аспектов этой культуры в изданиях конца XIX – начала XX вв. Среди бесспорных удач следует назвать статью Г. Злочевского «Русская усадьба на страницах дореволюционных изданий» (Злочевский 1992). В поле зрения ученого оказываются журналы, адресованные массовому читателю: «Старые годы» (1907 – 1916 гг.), «Столица и усадьба» (1913 – 1917 гг.), «Мир искусства» (1899, 1901 – 1904 гг.), «Экскурсионный вестник» (1914 – 1916 гг.), а также целый ряд непериодических сборников, книг и брошюр, посвященных усадьбам. В указанных изданиях неизменный интерес Злочевского вызывали публикации Н.Н. Врангеля и С.Д. Шереметева; особенно ценным казалось то, что последний лично выезжал в ранее неизвестные усадьбы, предоставляя затем читателю подробные отчеты о своих путешествиях. В наши дни подобную деятельность продолжают авторы–составители указателя «Русская усадьба на страницах журналов «Старые годы» и «Столица и усадьба» (Аннотированный библиографический указатель) (М., 1994 г.) Н.Н. Аурова и Д.Д. Лотарева.

Иван Бунин в 1911 году, беседуя с корреспондентом газеты «Московская весть», напомнил читателю о том, что «книга о русском дворянстве, как это ни странно, далеко не дописана, работа исследования этой среды не вполне закончена» (Назарова 1979, 110–111). В то время бунинское беспокойство объяснялось отсутствием у его современников интереса к жизни мелкопоместного дворянства, тогда как, по его мнению, в недавнем прошлом И.С. Тургенев и Л.Н. Толстой выступили блистательными летописцами редких очагов культуры – своих собственных усадеб Спасское–Лутовиново и Ясная Поляна. Как представляется нам, суть проблемы заключается не столько в том, что именно воспели жители усадеб средней полосы России: имение рядовое или же сосредоточившее в себе синтез духовных исканий их владельцев, а, скорее, в слабой изученности дворянской усадебной литературы как таковой. И хотя на сегодняшний день проза И.С. Тургенева, И.А. Гончарова, Л.Н. Толстого с точки зрения их интереса к усадебному бытописанию исследована достаточно хорошо, однако «глава о дворянстве не дописана» еще и потому, что в ней минимально освещена такая ипостась творчества русских литераторов ХIX – начала XX веков, как усадебная поэзия.

«Усадебная поэзия» как термин и тема нашего диссертационного исследования нуждается в некоторых методологических обоснованиях.

1) Русское имение в разные времена оставалось одним из наиболее востребованных образов в литературе, однако его присутствие в тексте того или иного стихотворения не всегда свидетельствует о принадлежности последнего к усадебной поэзии. В литературоведческих, а в особенности – в культурологических исследованиях с завидным постоянством повторяется тезис о том, что «усадебная поэзия» включает в себя «стихотворения, навеянные тихой усадебной жизнью», анализировать которые нужно лишь как исторический источник, чтобы получить «богатый и достаточно конкретный материал для реконструкции той или иной усадьбы, ее планировочного замысла, ландшафта, архитектурного ансамбля» (Дворянские гнезда России 2000, 380). С нашей точки зрения, далеко не все, написанное в усадьбах или упомянутое в связи с дворянской эпохой и помещичьей жизнью, является «паспортной» приметой исследуемого нами явления. Под усадебной мы подразумеваем поэзию, в которой воссоздается образ усадьбы, представленный в нескольких, наиболее характерных аспектах: пространственно–временных, аксессуарных, символико–метафорических. Поскольку духовно-культурный, материально-культурный уровни и этико-экономический аспект хозяйствования позволяют составить наиболее полное представление о специфике усадебного времени, связанных с ним нормах, особенностях и моделях повседневного поведения помещика в русском имении в тот или иной период, то и они, будучи неотъемлемой частью усадебного хронотопа, также становятся материалом для исследования.

2) Приступая к изучению усадебной поэзии, мы исходили из тех предпосылок, которые с давних пор характеризуют усадьбу, как явление синтетическое, объединяющее архитектурный облик «дворянского гнезда» и его ландшафтную, садово-парковую среду, особые представления о специфике времени, определяющего жизнь нескольких поколений, типичные для того или иного периодов дворянского века музыкальные, художественные, театральные пристрастия владельцев вотчины, импонирующие им ремесла, народные промыслы. Безусловно, подобное восприятие продиктовано особенностями, присущими современному усадьбоведению, теми задачами, которые в первую очередь призван решить любой исследователь, обратившийся к дворянской эпохе и русскому имению, как одному из ее важнейших атрибутов. Поэтому на начальном этапе работы с лирикой «усадебных» поэтов мы, подобно искусствоведам, архитекторам, культурологам, определили корпус текстов, содержащих признаки усадебного пространства. В поэзии данный аспект представлен следующим образом: лирический герой обнаруживает знакомство с архитектурными или ландшафтными особенностями своего имения и описывает их с помощью образов-символов и достоверных реалий.

3) Уже изначально следовало учитывать специфику усадебных поэтических текстов, существенно отличающихся от остального материала, так или иначе связанного с усадебным наследием. Изучение пространства имения в поэзии предполагает рассмотрение его и в архитектурно-ландшафтном аспекте, и в собственно литературоведческом, неразрывно связывающем категории пространства и времени в едином хронотопе, характеризующем ту или иную среду, эпоху, традиции, ментальность. Именно поэтому терминологический аппарат исследования включает в себя и понятия сугубо специфические для усадьбоведения – связанные с архитектурным и ландшафтным обликом имения, отраженным в поэзии, и понятия, необходимые при проведении литературоведческого анализа поэтического текста. Подобный синтез представляется нам оправданным и необходимым в тех случаях, когда речь заходит о раскрытии пространственных характеристик усадебного хронотопа, соотносимого и с культурологической моделью исследования, и с доминантными для любого литературоведа пространственными моделями изучения художественного произведения, например, такими как открытое и закрытое, статическое и динамическое, внутреннее и внешнее пространства, ближнее и дальнее и т. д.

4) В одной из классических работ по теории хронотопа (времени – пространства) М.М. Бахтин привлекает внимание читателя к чрезвычайно востребованному в литературе пространственному уголку, «где жили деды и отцы, будут жить дети и внуки <…> в тех же условиях, видевших то же самое <…>, ту же рощу, речку, те же липы, тот же дом» (Бахтин 1975, 373). С развитием идиллического хронотопа Бахтин, в первую очередь, соотносит магистральный жанр русской литературы – социально-психологический роман, хотя в современных исследованиях жанровая принадлежность дефиниции трактуется несколько иначе: идиллия выступает одним из преломлений «усадебного топоса» (Гинзбург 1964; Вацуро 2000; Вершинина 2002), и именно в этой связи «усадебный топос» русской классической литературы рассматривается как архетип (Гринько 2000; Большакова 2001). По мнению А.С. Панарина, «архетипическо-культурный анализ в чем-то сродни психоанализу: он выявляет подсознательное давление определенной культурной традиции на создателей тех или иных доктрин или идеологий, в котором они чаще всего не отдают себе отчет» (Панарин 1999, 152). Применительно к усадебной поэзии архетипический анализ, помимо общей реконструкции жизни в русском имении, позволяет выявить и свой, специфический вариант архетипа «прекрасного места» (locus amoenus), или «идеального места», восходящего к самым разным жанровым источникам: ода Горация со своим идеалом «золотой середины», французская «легкая поэзия» как источник философии домашнего уединения, Гете с песней Миньоны из романа «Годы учения Вильгельма Мейстера» (формула «Ты знаешь край…») и т. д.

5) В работах Хаева (2001), Вершининой (2002), Никифоровой (2002), Саськовой (2002) анализу подвергаются мотивные комплексы в «усадебном тексте» в целом и «усадебной идиллии» в частности, рассмотренной на материале поэзии «пушкинской поры». Одной из задач нашего исследования стало изучение признаков усадебного архетипа в руистических элегиях и посланиях поэтов «пушкинской поры», в творчестве И.С. Тургенева, А.К. Толстого, Н.П. Огарева, Афанасия Фета, И.А. Бунина.

6) Границы усадебного архетипа довольно протяженны, в каждом конкретном случае читатель получает возможность познакомиться либо с топонимическими признаками одного из поместий, либо с обобщенными образами-символами, лишающими привычный малый мир имения его бытийных, реальных черт. Стихотворения первой разновидности вполне могут служить точным путеводителем по усадьбе и ее окрестностям, даже если не привлекать для сличения материал документальной и мемуарной литературы.

В текстах второй разновидности облик поместья проступает сквозь метафорические поля и цепочки символов, расшифровывать которые представляется занятием не менее увлекательным, чем следовать по имению, руководствуясь прямыми авторскими указаниями.

Несмотря на наличие значительного массива справочной литературы по теории и истории символов мировой культуры, до сих пор не изучен традиционный для отечественной поэзии и прозы образ-символ дворянской усадьбы; исключением является лишь частотно-тематический указатель в книге М.Н. Эпштейна (Эпштейн 1990, 296), в котором усадьба выявлена в отдельных стихотворениях А.К. Толстого. Однако востребованность облика имения у русских поэтов столь высока, что доказывает необходимость обособления данной реалии в суверенный топос с присущими ему одному границами и приметами, и, что немаловажно, своеобразным генезисом символических образов. Применительно к последнему в системе поэтических «дворянских гнезд» заметно преобладание канонических, освященных литературной традицией и обогащенных культурно-историческим контекстом знаков или эмблем, которые с одинаковой долей вероятности можно встретить, например, в текстах Е.А. Баратынского, Н.П. Огарева, И.С. Тургенева, разделенных несколькими десятилетиями. При несомненном интересе отечественных ученых к метафоре в пейзажной и любовной лирике (Кожевникова 1995, 138–143), по-прежнему не разработан аспект преображения с ее помощью поместной жизни, вбирающей в себя не только картины природы и сцены свиданий, но и собственно быт уединенных «дворянских гнезд», воссозданный с большей или меньшей степенью художественной условности.

Обращаясь к архетипу дворянской усадьбы, мы, исходя из традиционных предпочтений русских лириков XIX века, концентрируемся на изучении центров двух своеобразных и обширных метафорических полей (Эткинд 2001, 153), образованных эмблемами усадьбы (дома) и сада (пейзажного парка), у которых различные генезис и эволюция. Учитывая первые опыты в изучении садов Д.С. Лихачева (Лихачев 1991), привлекая новейшие исследования по осмыслению садово-парковой символики (Алпатова 1997; Вергунов, Горохов 1988; Вергунов, Горохов 1996; Цивьян 1983), отражению в литературном процессе символа Дома (Город, усадьба, дом в литературе 2004; Щукин 1994; Щукин 1997), обратимся к указанным художественным реалиям с учетом их привязки к атмосфере имения, так как в другом контексте интересующие нас образы так же органично могут служить метафоризации городского пейзажа или дворцово-паркового ансамбля.

Выяснить, каковы доля реальности и художественной условности в усадебной поэзии XIX века, определить авторские предпочтения в подборе символических деталей, создающих вышеназванный архетип, также является нашей задачей.

7) В лирике поэтов XIX века усадебная идиллия, усадебная пастораль предполагают ретроспективное мышление лирического героя; жизнь в имении устремлена в близкое прошлое и сопряженные с ним ценности – семейные, родовые, земледельческие.

Время усадебное воспринимается прежде всего как мифологическое, оно всегда в прошлом и замкнуто на прошлом, приходит к лирическому герою и персонажу в воспоминаниях о детстве и юности, атмосфере любви, заботы, внимания, царящих в замкнутом, камерном мирке поместья.

Во многих стихотворениях, раскрывающих образ усадьбы, мифологическое время созвучно биографическому, характеризующему этапы детства, юности, зрелости лирического героя, а также времени историческому, отражающему неумолимую смену укладов русской жизни, неизбежную смену поколений в поместье, и не допускающему идеализации уходящего в прошлое помещичьего быта. Критический пафос и реалистическая деталь в таких стихотворениях приходят на смену поэтизации и идеализации усадебной жизни, сопутствующих времени мифологическому.

Вспоминая русскую усадьбу, поэты, как правило, четко очерчивали границы времени циклического, чаще всего оно могло предстать в таких разновидностях, как земледельческое, календарное, суточное. Безусловно, каждая из перечисленных выше форм времени заслуживает особого рассмотрения, однако на данном этапе работы считаем необходимым обозначить границы исследуемого нами явления, поскольку именно мифологическое, биографическое (историческое) и календарное время чаще других в усадебной поэзии привлекаются для создания образа русского имения.

8) Для большинства исследований отправной точкой становится само понятие русской усадьбы, этимология которого восходит к значению «садиться» («сидеть») и ряду однокоренных слов, объединенных общим значением стабильности, прочности, укорененности. Современные ученые видят в усадьбе место, где «человек решил осесть, зажить домом, пустить корни» (Нащокина 2003, 67). Исходя из этого, значительная часть исследователей рассматривает усадьбу и круг мотивов, раскрывающих образ, в тесной связи с изучением проблематики Дома (Янковский 1981; Носов 1994; Щукин 1994; Большакова 2001; Хаев 2001). Об актуальности данной темы свидетельствует как тематика научных конференций последних лет («Столица и усадьба: два дома русской культуры». – Пушкинские Горы; Москва, 2003), так и тематика научных сборников («Город, усадьба, дом в литературе». – Оренбург, 2004).

Однако практически любое, известное на сегодняшний день, обоснование термина «усадьба» содержит существенную оговорку, обязывающую исследователей учитывать тот немаловажный аспект, что с усадьбой «не надо смешивать поместье-имение: усадьба – не все землевладение, а лишь помещичий дом с примыкающими строениями, двором и садом» (Федосюк 2002, 144).

В словаре языка В.И. Даля, на первый взгляд, и заложена основа подобного восприятия: усадьбой он тоже называет «господский дом на селе, со всеми ухожами, садом, огородом и пр.». Вскользь упомянутое Далем «прочее», вмещает в себя, согласно материалам других статей его словаря, не менее обширную территорию, в первую очередь, так называемую пустошь – «дальний особняк или участок того же владельца, но не входящий, по дальности своей, в надел; покинутые надолго из-под сохи поля, залежь; покосы из-под пашен». Представленные таким образом границы усадебной территории приобретают уже иные очертания: частью пространства являются и заброшенные, отдаленные, приспособленные больше для охоты, чем для сельскохозяйственных работ, угодья. На этот же аспект указывает и С.И. Ожегов в «Словаре русского языка»: «Усадьба – отдельное поселение, дом со всеми примыкающими строениями, угодьями». Некоторые определения позволяют рассматривать принадлежность к усадьбе и сельского погоста – церкви с прилегающим участком и с кладбищем, в стороне от села. Современные трактовки термина допускают большую вариативность: «усадебный комплекс» (Низовский 2001, 127), «усадебный ансамбль» (Подъяпольская 1999, 58), включающие в себя, помимо вышеперечисленных, и другие функциональные пространства: плотину с мельницей, конюшни (конский завод), псарни, суконную фабрику, гончарные мастерские и т. д. Очевидно, что эти и подобные территории выходят за пределы усадебного Дома, поэтому замыкаться только на изучении его проблематики мы не можем.

9) На сегодняшний день существует обширная литература, в которой исследуются пространственно-временные категории, что свидетельствует об актуальности их изучения (Лотман 1970; Егоров 1974; Медриш 1974; Баевский 1982; Топоров 1983; Гринько 2000; Савельева 2002; Федоров 2002). В своем исследовании мы рассмотрим дефиниции пространства и времени как фундаментальные начала усадебной поэзии, чтобы выяснить, какими специфическими чертами наделяли образ русского «дворянского гнезда» поэты XIX – начала XX веков. Априори можно предположить, что основные пространственно-временные характеристики, применяемые в поэзии при изображении поместья и его разновидностей, сформировались еще в самом начале XIX века и затем долгое время бытовали, представляя собой инварианты одного и того же образа. Окажется ли пространственно–временная характеристика существенной для раскрытия особенностей усадебной поэзии, покажет исследование.

10) Исследуя признаки усадебного пространства и особенности усадебного времени, мы, как правило, обнаруживали их присутствие в сюжетных стихотворениях, позволяющих поэту не только передавать чувства лирического героя, но и рассказывать о событиях, происходивших в имении. Со временем потребовалось более тщательное изучение лирических жанров, чаще других используемых поэтами в процессе создания образа русской усадьбы. Изначально наше внимание привлекли жанры послания и руистической элегии, в которых образ усадьбы воссоздается с привлечением некоторых постоянных приемов, например, панорамного пейзажа или идиллического хронотопа, являющегося неотъемлемой частью руистической элегии.

В некоторых случаях изучение циклов посланий и элегий с усадебными мотивами позволяет выявить проблему поэтического отражения в них событий личной судьбы поэта, например, «бакунинский» цикл И.С. Тургенева, связанный с «прямухинским романом», или «варваринский» цикл И.С. Аксакова. Циклы посланий и элегий К. Р. («осташевский») или К.К. Случевского («Песни из Уголка») позволяют поэтам создать своеобразную биографию обустройства на совершенно незнакомом для них прежде участке земли, со временем ставшем единственным убежищем в России 1890–1910-х годов.

Русской усадьбе посвящены многочисленные исследования последнего десятилетия: «Мир русской усадьбы» (М., 1995 г.), «Усадебное ожерелье юго-запада Москвы» (М., 1997 г.), «Художественный мир русской усадьбы» (М., 1997 г.), «Архитектура русской усадьбы» (М., 1998 г.), «Дворянские гнезда России. История, культура, архитектура» (М., 2000 г.), «Дворянская и купеческая сельская усадьба в России XVI – XX вв.» (М., 2001 г.), «Подмосковный Парнас: О дворянских судьбах, судьбах писателей и их произведений» (М., 2001), «Самые знаменитые усадьбы России» (М., 2001 г.), «Новый век российской усадьбы» (М., 2001 г.). Как правило, современными учеными наиболее детально изучаются три содержательных аспекта усадьбоведения – архитектура, история и культура. Вызывают интерес монографические очерки, посвященные отдельным московским усадьбам, прежде всего это относится к специальной серии книг, издаваемой Советом по изучению и охране культурного и природного наследия РАН.

Осуществляется издание серий книг культурологического, искусствоведческого характера, рассматривающих судьбу известнейших усадебных комплексов, этапы формирования их уникального облика, историю жизни владельцев. «Кусково и Останкино», «Царское Село и Павловск», наряду с самыми знаменитыми европейскими дворцами и парками («Лувр», «Версаль») представлены в серии «Памятники всемирного наследия» (2004, 2005 и др.).

Серийный характер носят и научно-краеведческие сборники, такие, как «Михайловская пушкиниана» (издается с 1996 года) или журнал «Ясная Поляна» (выходит с 1990 года по 4 номера в год). Авторами материалов в этих и подобных изданиях являются, помимо литературоведов, сотрудники музеев в Михайловском, Тригорском, Болдино, Ясной Поляне и др., устанавливающие связь между произведениями с усадебной тематикой и непосредственными впечатлениями, ставшими «первоосновой» художественной образности.

загрузка...