Delist.ru

Речевая толерантность в билингвистическом тексте (на материале русскоязычной казахской художественной прозы и публицистики) (15.08.2007)

Автор: Туксаитова Райхан Омерзаковна

Национальные единицы занимают разное положение на векторе безэквивалентности. По отношению к обозначаемому национальную лексику можно определить 1) как лексику, связанную с обозначением национальных реалий и концептов, не имеющих аналогий в жизни другого (в нашем случае – русского) народа; 2) как лексику, обладающую национальным компонентом значения, который характеризует специфически национальный ракурс реалии, концепта. Первая группа может быть отнесена к собственно безэквивалентной; вторая – к относительно безэквивалентной лексике. В нашем понимании, статус собственно казахских единиц в билингвистическом тексте имеют казахизмы – слова казахского языка, не зафиксированные в толковых словарях русского языка, не освоенные русским языком.

Несобственно национальная лексика представлена лексикой общевосточной, неоднородной по своему составу. Прежде всего это лексика тюркского происхождения [К.Р.Бабаев, Н.А. Баскаков, Ж.А.Жолдасов, И.Г.Добродомов, Л.А.Кубанова, Д.С.Сагдуллаев и др.]. Всю общетюркскую лексику синхронно можно разделить на два пласта: 1) общеупотребительные тюркизмы, имеющиеся во всех тюркских языках; 2) тюркизмы, укоренившиеся в том или ином тюркском языке (в нашем случае – казахском).

Учитывая теорию фоновых значений и национальной специфики семантики, можно представить формы проявления фоновой информации в лексике билингвистического текста. Если лексику текста спроецировать на особо значимые участки картины мира («Человек и его мир», «Природа»), можно с уверенностью сказать, что в речевой структуре русскоязычного билингвистического текста имеются единицы, передающие национально значимую фоновую информацию. Представленный ниже иллюстративный материал носит демонстрационный характер. Извлекается данный материал из произведений писателей-билингвов А. Алимжанова и С. Санбаева.

1. Фоновая информация проявляется на уровне лексемы-казахизма. В референтивном пространстве русской культурной среды отсутствует референт, представленный в казахской культурной среде. Соответственно – в лексической системе русского языка отсутствует слово, значение которого эквивалентно значению казахского слова. В данной ситуации писатель использует безэквивалентные лингвоспецифические единицы, которые имеются в каждой из семантических сфер: Сын Есима султан Каипгали объявил себя спасителем и защитником всех тех, кто обижен Жангиром. Он обещал увести народ на восток, за Жаик, и там, на бескрайних просторах Сарыарки, с согласия ханов Младшего и Среднего жузов, создать новое ханство, где не будет преград для кочевий (А.Алимжанов). Слово жуз имеет следующее зафиксированное толковыми словарями казахского языка значение: «названия трех родо-племенных объединений казахов: старший, средний, младший». Данная лексическая единица является безэквивалентной, так как русская культура не знала аналогичной социальной структуры.

2. Фоновая информация проявляется на уровне семемы национального слова, освоенного русским языком. Так, лексическая единица джигит имеет следующее, зафиксированное толковыми словарями русского языка, значение: «искусный и отважный наездник (первоначально у кавказских горцев)». Однако в билингвистическом тексте реализуется другое значение данного слова, передающее специфическую фоновую информацию, характерную для казахской культуры. Семема «молодой человек» актуализируется в следующем контексте: Джигиты встали перед старцем. Кто-то протянул Курмашу домбру, но тот не взял ее. Глухой топот копыт вывел всех из оцепенения. Люди увидели всадников, скачущих к аулу (А.Алимжанов). В других случаях реализуется отсутствующая в русском языке семема «воин, защитник»: Джигиты, высланные в разведку, внимательно следили за каждым шагом отряда и немедленно докладывали Абену обо всем замеченном (С.Санбаев).

3. Фоновая информация проявляется на уровне семного состава лексического значения слова-казахизма, а именно – национально специфической доли значения. Лексеме тай–казан соответствует русский аналог казан – «большой котел для приготовления пищи». В семантике данного слова в казахских и русских языках совпадает категориальная часть значения. Колоритообразующей является дифференциальная доля значения, а именно указание на предназначение посуды: «котел, в котором варят мясо целого жеребенка»: Аксакалы аула суетились, каждый старался показать свою щедрость – откуда-то тащили огромный тай-казан, уже дымилась кровь жеребца, прирезанного, чтобы угостить сарбазов (А.Алимжанов).

4. Фоновая информация основана на национальных пресуппозициях, оживающих в образной канве текста. При этом средством передачи картинной национально маркированной образности может выступать собственно русское слово. Так, А.Алимжанов и С.Санбаев активно употребляют слово степь, которое приобретает целый ряд семантических приращений, способствующих созданию национального по содержанию образа. Специфика проявляется прежде всего в выборе оснований для контактных метафор, находящихся в ближайшем контекстном окружении слова. Слово степь употребляется в составе высказываний, включающих казахизмы: А два беркута, хозяева степей Жидели, проснувшись рано, не увидели аула, - опустевшие дома стояли, как мазары. И слышался лишь далекий, тревожный, многоголосый человеческий плач, переходивший в печальный гул, подобный песне каменного леса (А.Алимжанов). Беркуты олицетворяют хозяев степей, наблюдающих за жизнью людей аула. Параллель беркуты – хозяева, используемая в данном контексте, позволяет создать образ опустошения и вымирания: опустевший аул кажется могилой, местом захоронения – мазаром. Акустический образ человеческого плача усиливает впечатление мертвой степной пустоты. Культурно-фоновая информация, на основе которой возникает ассоциативный образ казахской земли, наслаивается на слово степь. Тропы, входящие в контекстное окружение данного слова, охватывают участки семантических сфер «Человек и его мир», «Природа».

5. Фоновая информация стоит за многокомпонентными внутритекстовыми лексическими подсистемами [Н.А. Купина]. Сигналы фоновой информации – члены этих подсистем (ядерные и периферийные). Отдельные сигналы комбинируются в ряды разного объема и значимости – фоновые парадигмы. Средством внутрипарадигматической связи служит обычно языковой элемент, наиболее общий по значению или категориально-лексическая сема, общая для всех членов ряда. Средством межпарадигматической связи выступает языковой сигнал или сквозная фоновая парадигма. В билингвистическом тексте лексические подсистемы выполняют категориальную функцию. Они служат для создания межкультурного диалога в цепочке автор – читатель. Парадигмы такого типа (их анализ проведен в главе третьей) выступают как средства межкультурного толерантного контакта. Национально значимая культурно-фоновая информация не всегда закреплена за отдельными языковыми сигналами или их объединениями. Имплицитно представленная культурно-фоновая информация требует анализа глубинного смысла текста.

В разделе «Авторская стратегия толерантности и текстовые категории» рассматриваются проблемы авторской стратегии и категорий текста, способствующих формированию толерантного взаимодействия культур. Стратегия автора-билингва, понимаемая как интенция авторского поведения [М.Берг, П.Бурдье], предполагает ориентацию на адресата как носителя одной культуры или двух (казахской и русской) культур, одна из которых является неродной. Коммуникативное намерение автора связано с установкой на частичную или полную нейтрализацию напряжения, возникающего соответственно при восприятии русскоязычного текста казахскими читателями и при восприятии национальных единиц, вмонтированных в текстовую среду, русскими читателями. Авторское поведение, таким образом, двунаправлено: оно структурируется как некое производное двух разных культур и языков, находящихся в постоянном взаимодействии, которое не предполагает поглощения одной культуры (и языка) другой культурой (и языком). Оппозиция свое – другое / чужое органична для билингвистического текста. Динамика этой оппозиции, ее трансформации заданы авторской стратегией толерантности, охватывающей языковое воплощение опорных категорий билингвистического текста.

Набор категорий текстов воздействующих стилей [М.Н.Кожина, О.А.Крылова, Т.В. Матвеева и др.], в отличие от текстов стилей «жестких», составляют тематическая целостность, связность, локальность и темпоральность, оценочность и тональность (модальность), а также структурно-связочные в своей основе категории логического развертывания и композиции, содержательно определяемые всем комплексом экстралингвистических факторов. В качестве выделяют основные текстовые категории автора и адресата [Н.С.Болотнова, В.В.Виноградов, Н.А.Кожевникова, Т.В.Матвеева, Н.Т. Рымарь и др.].

Феномен оценочности привлекает большое внимание современных исследователей. Оценка рассматривается как компонент лексического значения слова, как органическая составляющая лексической экспрессивности [В.А.Маслова, Н.А.Лукьянова, Т.В.Матвеева, И.А. Стернин, В.И.Шаховский и др.]. В билингвистическом художественном произведении оценка может сопровождать слово, высказывание, текст; она участвует в формировании целостной текстовой модальности, передает авторское отношение к теме и персонажу. Авторская оценка – органический параметр образа автора, показатель типа авторского сознания, отношения к миру. Читатель билингвистического текста – это всегда человек с определенными аксиологическими предпочтениями.

Универсальной для художественного текста является категория хронотопа. Не случайно ей посвящены многочисленные научные труды (М.М.Бахтин, А.Д.Бренер, С.Б.Даиржанова, Н.К.Данилова, В.Л.Ибрагимова, Л.И.Кожемякина, Ю.М.Лотман, Т.М. Мадзигон, М.А. Сапаров, В.Н.Топоров, И.Я. Чернухина и др.]. В исследуемых билингвистических художественных текстах хронотоп отражает общие временные и пространственные представления двух народов – казахского и русского – и особенности национального мировосприятия, мироощущения. Писатели-билингвы, освещая те или иные исторические события, используют прямые темпоральные сигналы, которые эксплицируют определенный фрагмент исторического времени.

В сверхтексте писателей-билингвов представлены ментально значимые темпоральные сигналы, характеризующие события, сыгравшие историческую роль в жизни казахского народа: Это был конец окутанного трауром, самого тяжкого во всей истории казахов года. Года, о котором народ потом сложит сотни печальных песен и назовет его «Актабан шубырынды» - «Годом великих бедствий». Так казахи прозвали 1723 год, когда народы Средней Азии поразило страшное бедствие – нашествие джунгар. Буквальный перевод с казахского языка – «бегство с белыми пятками», когда толпы мирных людей, беспощадно истребляемых врагом, ринулись куда глаза глядят под знойным солнцем (А.Алимжанов). Словосочетание год великих бедствий и его казахский вариант – парафрастические сигналы продленного ретроспективного событийного времени, значимого для исторического повествования. Между тем в пространстве всего сверхтекста это же словосочетание в казахском варианте выступает как компрессированное обозначение горького момента позора, страха, горя. Культурная память связывает употребление казахизма актабан шубырынды с историческим событием, имевшим печальные последствия для всего народа.

Можно говорить о том, что в сверхтексте представлены определенные пространственные сигналы, формирующие общие для двух народов – русского и казахского – представления о времени и пространстве. Анализ материала показал, что русское слово степь становится опорным когнитивным центром сверхтекста, метафорой, вбирающей денотативные смыслы и приращения, определенные образные параллели, отражающие особенности национального мировосприятия. На фоне семантики колоритообразующей возникают ассоциативные связи, характерные для обеих культур – казахской и русской. Писатели-билингвы, используя русское слово, наполняют его национально специфическими смысловыми ассоциациями, с помощью которых создается стилистический эффект, свойственный билингвистическим текстам. В исследуемых текстах слово степь выступает как опорный, базовый пространственный сигнал. Сохраняя категориально-лексическую сему «место (пространство)», данная лексическая единица передает целый ряд эмпирических смыслов, охватывающих концептуальное восприятие реального пространства.

Семантическая структура слова степь анализируется с опорой на толковые словари русского и казахского языков. В толковых словарях русского языка зафиксировано основное значение слова степь: «обширное, безлесное, ровное, покрытое травянистой растительностью пространство в полосе сухого климата». В казахском языке есть лексический аналог – дала. В толковом словаре казахского языка дала – «пространство с травянистой растительностью; пастбище». Семантическая доля «пространство» объединяет рассматриваемые лексические значения. Используя лексическую общность единиц, А.Алимжанов и С.Санбаев оперируют только русским словом степь. Вместе с тем авторы используют постоянные эпитеты, поддерживающие как русское, так и казахское восприятие степи и тем самым создают эффект бикультурного восприятия пространственного объекта.

Слово степь в сверхтексте, помимо основного словарного значения, включает ряд значений переносных. Через весь сверхтекст проходит параллель степь – родная земля, родина: - Степь живет своими извечными традициями, и если новая власть попытается подчинить себе бескрайние просторы, то ей как раз нужны люди, подобные ему, Адайбеку (С.Санбаев). На фоне прямого значения слова степь и метафорического значения «родная земля, родина» формируется метафора таинственного и прекрасного. Образ незнакомой, прекрасной, таинственной степи – эстетический центр сверхтекста: Он (Кенже) впервые ощутил так широко первозданную, могущественную красоту степи, он видел ее синеву, ее цветенье и силу. Богатая, щедрая земля лежала у его ног. Небольшие холмы, низкие зеленые отроги напоминали застывшие волны великого моря; реки, сверкающие в лучах солнца, уходили из одного края дали в другой. Но не только красота природы заворожила Кенжебатыра. Ему как воину было ясно, что только с этой точки, только с этой площадки можно увидеть то, что было скрыто от посторонних взглядов, от джунгар (А.Алимжанов). Контекст эксплицирует смысл «незнакомое в знакомом» Житель степи, ее истинный хозяин увидел нечто такое, что сокрыто от вражеского взгляда, разгадал тайну степи и насладился ее красотой. Метафора таинственного и прекрасного выполняет эстетическую функцию. Последняя служит основой межкультурного диалога о тайнах природы, красоте и притягательности родной земли.

Жанрообразующей является образная параллель степь - арена битвы. Степь предстает как открытое пространство, в котором разворачиваются боевые действия. Семантику метафоры битвы поддерживают русские и национальные слова и словосочетания, являющиеся сигналами жанра исторического романа: скопище врага, сарбазы, армия, конница, лагерь, поле боя, поле битвы, джунгары, раненые, стрелы, сабли, предсмертные крики и стоны людей и коней, отряд, сражение. Контексты раскрывают семантику метафоры, актуализируя различные эмпирические смыслы: Завидев сарбазов, преградивших путь, джунгары остановили коней. Две армии встали лицом друг к другу. В степи воцарилась тишина, даже кони притихли. Куда-то скрылись и умолкли перепуганные птицы (А.Алимжанов).

Специфична параллель степь – песня. Образ печальной песни, звучащей в степи как отголосок прошедшей войны, напоминают отцу о сыне, не вернувшемся с войны, о годах ожидания: Дрогнул горизонт, закружилась степь под протяжно - печальную песню сына, меняясь в цвете, превращаясь в неприветливую, серую. И по ней, до предела выгоревшей, шумно дыша, бежал старый Акжигит, догоняя отдалившихся от повозки белых овец. Под кирзовыми, потрескавшимися, как сама земля, солдатскими сапогами взлетала пыль. А песня сына звучала над степью, и ей сиплым, задохнувшимся, дребезжащим голосом стал вторить Акжигит – отец и сын, степь и песня…(С. Санбаев). Образы печальной степи и печальной песни, связывающие отца и сына невидимой нитью, перекличкой прошлого и настоящего, не отождествляются, но соединяются воедино. Этот ассоциативный ряд активизирует «картинный» образ кочевника, сына степи, из груди которого невольно вырывается песня – крик души. Данная образная параллель выполняет эмоциональную функцию, затрагивает чувства читателя, привязанного ко всему родному и близкому.

На базе константной образной параллели степь - мечеть формируется индивидуально-текстовой национально-эмпирический смысл «вездесущность Бога»: В мечеть превратилась эта узкая долина. Да, собственно, вся степь подобна мечети. Мечети, где просят счастья у аллаха, где встречают свою любовь. Бывают годы, когда джут или нашествие ханских карателей превращают эту мечеть в обитель плача и смерти (А.Алимжанов). Метафора степи-мечети поддерживает мысль о том, что родина и Бог вечны, а отказ от веры эпизодичен. Родина и вера интерпретируются как вечные ценности народа.

В сверхтексте реализуется образная параллель степь – жизнь: В глубоком раздумье смотрел старик в степь: что-то похожее на свою жизнь видел он в этой призрачной картине (С.Санбаев). Степь контрастна, многолика, многоцветна в разное время года и суток. По всей вероятности, такие же ассоциации вызваны и определенными этапами человеческой жизни. Образ степи, олицетворяющий связь человека с родной землей, его местом в жизни, затрагивает общечеловеческие проблемы, способствует межкультурному взаимодействию.

В билингвистическом художественном сверхтексте русское слово степь является транслятором толерантного межкультурного диалога, связующим центром в мировосприятии геопространства. Общий когнитивный фундамент восприятия данного участка картины мира позволяет установить диалог культур. В то же время русский читатель с пониманием воспринимает специфику казахской степи. Параллели, возникающие в результате образного осмысления пространства, связаны с национальной спецификой восприятия степного края.

Особо рассматривается категория интертекстуальности [Д.Б.Гудков, И.В. Захарченко, Ю.Н.Караулов, В.Красных, Н.А. Кузьмина, Ю.Е. Прохоров, Ю.А.Сорокин и др.]. Сложность восприятия билингвистического текста связана с тем, что разные группы читателей могут опознавать разные группы прецедентных текстов. Билингвистический художественный текст, перерабатывая вербадьные культурно-ценностные прецедентные знаковые единицы, принадлежащие разным культурам, вырабатывает механизмы их использования и внедрения в сознание читателя и тем самым создает предпосылки для формирования межкультурного толерантного диалога.

Национальная лексика, транслирующая специальную фоновую информацию, поддерживает категориальное своеобразие билингвистического текста. С этой точки зрения значимость приобретают культурологически нагруженные участки текста, включенные в диалог культур.

Толерантность, понимаемая как принятие чужого, является аспектом каждой текстовой категории. Проникая во все текстообразующие категории, она определяет позицию автора, определяет тематическое наполнение текста, формирует особое национальное восприятие пространства и времени, устанавливает связи между ними, стимулирует отбор и направление интерпретации прецедентных знаков обеих культур. Категориальные свойства билингвистического текста обеспечивают проявление механизма толерантного взаимодействия и способствуют формированию диалога культур. Таким образом, толерантность можно рассматривать как особый лингвокультурологический результат реализации категориальных механизмов текста. При доминировании русского языка как средства создания билингвистического текста сохраняется культурно-мировоззренческая казахская доминанта. Двудоминантность – основа межкультурного диалога как условия коммуникативной толерантности.

Глава 3. «Русскоязычная казахская художественная проза: когнитивная специфика и речевые практики толерантности» содержит системное лингвокультурологическое описание национальной лексики, позволяющее разработать типологию речевых практик толерантности, реализующихся в пространстве билингвистического текста и сверхтекста.

Мы рассматриваем казахскую русскоязычную прозу А.Алимжанова С.Санбаева как единый билингвистический сверхтекст, объединенный тематически. Каждая текстовая тема в границах сверхтекста выступает как подтема общего тематического каркаса исследуемоо тематического целого. Эта общая сверхтема ориентирована на единый денотат: национальный казахский мир (быт, культура, уклад жизни) в историческом движении. Тематически связанные объединения национальной лексики выполняют текстообразующую функцию. Национальное проявляется не в пунктирном расположении казахизмов, а в системной организации лингвоспецифических единиц, служащих для изображения концептуально значимых участков картины мира. Последнее обусловливает содержательную целостность етструктуры билингвистического сверхтекста.

Предлагаемая нами классификация номинативных единиц осуществляется поступенчато. Все рассматриваемые элементы, обладающие национальной спецификой, разделены на множества, соответствующие определенным сферам [Г.Н. Скляревская, И.А.Стернин, З.Д. Попова, А.П. Чудинов и др.].

Первая ступень классификации – отбор номинаций, позволивший выделить две тематически и когнитивно определенные сферы. В центре системы располагается сфера «Человек и его мир». Она наполняется номинациями людей, человеческой деятельности, включает наименованиями предметов, связанных с условиями жизни и быта. Во вторую сферу («Природа») входят наименования различных реалий живой и неживой природы.

Следующая ступень классификации – выделение субсфер, включающих наименования фрагментов национальной картины мира. В субсферы входят имена концептов, наполняющих определенные участки концептосферы как когнитивного целого.

Последняя ступень классификации предполагает вычленение групп внутри субсфер и соответствующих концептосфер.

В разделе «Когнитивная организация сверхтекста: парадигматические и линейные речевые практики толерантности» содержится описание концептосфер, которые важны для осуществления авторской стратегии толерантности писателя-билингва. Писатель стремится к сопоставлению и противопоставлению своего и чужого во взгляде на мир. В ходе анализа выделяются национально специфические обозначения фрагментов денотативного пространства, выявляются типы речевых практик толерантности. Культурные концепты, отражающие особенности менталитета народа, расположены в каждом участке картины мира, связанной с человеком, его деятельностью, отношением к миру и окружающей действительности. Системный подход к объекту не исключает анализа отдельной единицы. Интерес представляет не только национально маркированная номинация, но и авторская интерпретация этой номинации, а также соотнесенность последней с другими единицами, номинирующими культурные концепты контактных концептосфер.

Сфера «Человек и его мир» включает следующие субсферы: 1) номаинации административных институтов; 2) номинации лиц по социальной принадлежности; 3) номинации лиц по родственным отношениям; 4) номинации гендерных различий; 5) номинации лиц по отношению к выполняемым ими воинским обязанностям; 6) номинации лиц по роду занятий; 7) номинации религиозных реалий; 8) номинации праздников, обычаев, обрядов. Описан лексический состав тематических субсфер. Толкование актуальных значений в диссертации сопровождается лингвокультурологическими комментариями. Речевые практики толерантности в одном высказывании или текстовом фрагменте, как правило, реализуются в комплексе. Для того, чтобы выделить разновидности этих практик, необходим контекстуальный анализ, привязанный к отдельному высказыванию или текстовому фрагменту. Именно поэтому парадигматические и линейные речевые практики толерантности, реализованные в сверхтексте, выделяются постепенно, по ходу интерпретации сверхтекстового материала. Покажем на примере одного контекста реализацию разных типов речевых практик толерантности: Предки казахов отразили удары Кира и Дару, и Надиршаха, прогнали упрямых джунгар. Но началась вражда меж родами, брат пошел на брата. Степь распалась натрое. Великий жуз, Средний жуз, Младший жуз. Жуз - это лик. Трехликим стал народ. Несчастным (А.Алимжанов). Парадигматический принцип отюора национальных единиц обеспечивает номинативное освоение читателем участков национально специфического когнитивного пространства. В одном синтаксически однородном ряду оказываются три члена, каждый из которых струткурируется с помощью русского прилагательного и опорного лингвоспецифического слова жуз. Проекция на обобщающий концепт (роды) способствует структурированию информации. Линейные речевые практики толерантности могут быть собственно денотативными о образно-оценочными. Как правило, в контексте они соединяются. В данном случае словосочетание предки казахов выступает как косвенный темпоральный сигнал историзма жуз. Это предопределяет возможность нейтрального понятийного освоения ключевой номинации. В контексте реализуется оппозиция внешний враг – внутренний враг, а понятие жуз интерпретируется внутри оппозиции свой-чужой, но чужим оказывается не только враг – агрессор (дисунчары), но и другое родо-племенное объединение. Таким образом, осуществоляется варьирование оппозиции. Речевая толерантность, как видим, основана на оппозиционном представлении культурно-фоновой информации. Реализованные варианты оппозиции являются универсальными дляобеих культур. Образно-оценочная практика толерантности представлена метафорическим воплощением лингвоспецифического понятия жуз. Для портретирования исторически достоверного факта внутреннего устройства казахского общества используется метафора лик, служащая средством образной конкретизации фрагмента денотативного пространства. Образно-оценочная характеристика Старшего жуза осуществляется с помощью постоянного оценочного эпитета великий, подчеркивающего высокий статус этого жуза в системе родо-племенных отношений. В русском языковом сознании за словом великий закреплено значение «могущественный, мощный», а идея могущества /мощи принимается и одобряется – через нее русскоязычный читатель с пониманием воспринимает этноспецифическую информацию, а носитель казахской культуры углубляет свои представления о соотношении жузов. Таким образом, эффект толерантности достигается на основе передаваемой с помощью парадигматически организованных средств обоих языков и комбинаций этих средств на линейной оси высказывания и микротексте. Русскоязычность текста при этом не утрачивается. С помощью приемов билингвистической стилистики устанавливается механизм освоения когнитивно определенного участка этноспецифических знаний.

Фоновая информация, как правило, имеет разворот, или функциональное представление фонового сигнала [Н.А.Купина]. Слово жуз является фоновым жанроспецифическим сигналом, который многократно разворачивается. Связь между основным вербальным сигналом и разворотом может быть контактной и дистантной. Автор внедряет в сознание читателей множество разворотов, опираясь на различные фоновые знания адресата: Один из многочисленных родов Малого жуза, род кете, заселял земли далеко за Уил. Чтобы добраться туда, надо было миновать два аула (С. Санбаев). Фоновый сигнал жуз сопровождаеется разворотом, сущность которого в уточнении иерархических связей между родо-племенными образованиями: род кете относится к Младшему жузу. Парадигматическая речевая практика толерантности основана на использовании лексических единиц контактных субсфер сферы «Человек и его мир»: жуз, кете – единицы подсферы «Номинации административных институтов»; аул –елиница субсферы «Номинации построек». Автором использована опорная формула казахское + русское (Малый жуз, род кете). Употребление прямого пространственного сигнала далеко за Уил, связано с уточнением национально специфического понятия.

Регулярно в сверхтексте реализуются близкие обеим культурам ценностные смыслы «единение», «общность» – на базе слов русского поля «толерантность». Например: А между тем, подхватив призыв батыров, мелкие отряды сарбазов - мстителей из Младшего. Среднеого и Великого жузов, объединяя свои ряды, на совете воинов выбирали себе вожаков и, очищая родные земли от карательных отрядов джунгар, начинали свое победное шествие (А. Алимжанов). В данном случае слово жуз выступает как субъект уничтожения внешнего врага и поддерживается сильными контекстными партнерами (батыры, сарбазы) из контактной субсферы. Устойчивое словосочетание объединяя свои ряды выражает спасительную для казахской земли идею объединения всех родов и жузов.

Лексические единицы субсферы «Номинации лиц по социальной принадлежности», выступающие как сигналы социальной идентичности, встраиваются в оппозицию свой – чужой, которая основана на сложившейся социально-иерархической системе, представленной оппозицией богатый-бедный. Так, частотный казахизм ак-суек имеет значение «привилегированные круги казахских родов». А.Алимжанов использует фигуральное обозначение людей знатного происхождения (в переводе – «белая кость»). Хотя некоторые исследователи проводят аналогию с русским устойчивым сочетанием голубая кровь, последнее нельзя считать полным эквивалентом казахизма ак-суек, в значение которого входит семантическая доля «по отношению к родо-племенному делению казахов». В контексте реализуется узкоспециализированная семантика, характеризующая национальные представления о социальных различиях людей: Жангир разделил казахов на чернь и ак-суек. Ты тоже давно принадлежишь к ак-суеку, хотя и являешься сыном Отемиса (А. Алимжанов). Использование автором русского историзма чернь сближает взгляд разноязычных читателей на исторически актуальную оппозицию чернь – господа, т.е. «представители привилегированных социальных групп, классов» (ак-суек). Образно-оценочная линейная практика толерантности создается с помощью параллельного оживления внутренней формы русского и казахского слов, обозначающих представителей противоположных слоев общества. Создается образ социально разобщенного общества различий, состоящего из богатых и бедных. Это универсальное противопоставление наполняется внутритекстовыми парадигматически объединенными национально специфическими номинациями лиц по их социальной принадлежности ханы, султаны, баи, бии, ходжи: По Дарханным грамотам Жангира баи, султаны, бии и ходжи отняли пастбища бедных. Разорены аулы, люди лишены земли и крова. Пастбища по берегу Каспия от устья Едиля до устья Жаика отданы канцлеру Безбородко и графу Юсупову. Войсковые атаманы делят нашу землю, как тушу убитой овцы, жирные куски – для генералов, офицеров, султанов, ходжей и ханов, а народу – обглоданные кости (А.Алимжанов). Вторжение в казахскую парадигму русских единиц канцлер Безбородко, граф Юсупов, атаманы, генералы, офицеры не разрушает целостности парадигмотического ряда. Универсальность оппозицииподчеркивает ее вненациональный характер. В следующем контексте писатель использует буквальный перевод казахизма ак-суек на русский язык – «белокостный»: Сегодня в битве примут участие джигиты всех трех жузов, всех враждовавших раньше меж собой племен. Собственно враждовали не племена, а ханы, султаны, как говорят в аулах, «отпрыски белокостных господ» (А.Алимжанов). В сверхтексте формируется динамическая оппозиция, в которой зафиксированы разные виды обобщения. Так, субстантивированное прилагательное бедные, существительные народ, люди (которым по праву принадлежит земля), местоимение наша с притяжательным значением, существительное джигиты передают авторский взгляд на справедливость утверждения: народ – хозяин своей земли. Члены внутритекстовой парадигмы ханы, султаны, бии, ходжи оцениваются общим характеризующим предикатом отпрыски белокостных господ. Последние изображаются автором как алчные расхитители народного богатства (отняли пастбища бедных). Воздейственность усиливается сравнением и метафорой. Речевые парадигматические и линейные практики толерантности соединеняются. Основой диалогического культурного взаимодействия становится, как видно из анализа, дихотомия богатый – бедный, многократно варьируемая в тексте,

В границах национальной картины мира в опоре на определенные стереотипы поведения, традиции, обычаи создаются образы другого/другой. В этом отношении интерес представляет субсфера женского. Образ женщины в сверхтексте многослоен. Наряду с традиционными образами матери, жены, девушки-невесты, встречаем и образ девушки-джигита.

Стереотипный для обеих культур смысл «женщина – надежная спутница, опора семьи» в сверхтексте является опорным. Например: В Макате считали: дом Турлыжана прочен, он держится на сильных и энергичных парнях, которых не так-то легко обидеть в жизни. Четвертым столпом их мира предстояло стать невесткам (С. Санбаев). Использование метафоры четвертый столп мира способствует частичному стиранию граней между оппозицией мужское-женское. Женщина, как и мужчина, является опорой семейного очага.

Традиционный уклад жизни казахов, семейные отношения характеризовались развитым институтом многоженства. Писатель воспроизводит историческую действительность и специфику брачных отношений: Снаружи в юрту долетел визгливый голос байбише, старшей жены Адайбека. - Что родной отец твой приехал? – Голос старухи слышался уже за порогом. - Почему закладываешь сразу двух овец?! В ответ раздался несмелый, оправдывающийся голос токал – младшей жены… (С.Санбаев). Писатель употребляет казахизмы байбише, токал и их русские эквиваленты старшая жена, младшая жена. Внутритекстовая парадигма, объединяющая казахские и русские нолминации, способствует интерпретации национально специфических смыслов. Особенности гендерной ситуации образно воспроихводятся с помощью русских оценочных эпитетов визгливый (голос) – несмелый, оправдывающийся (голос), и помогающих осознать специфику семейных отношений в казахском обществе: на стороне старшей жены больше прав. Речевые практики толерантности (парадигматические и линейные) дополняют друг друга.

Образ женщины-воина, защитника родной земли, частично нейтрализует оппозицию мужского - женского: – Убийцы мудрого Маная и Алпая тогда не ушли от нас безнаказанными. Джигиты-тобыктинцы помогли нам взять их в западню. Никому из карателей не удалось спастись, а шакала Каражала настигла стрела возмездия – стрела дочери Оракбая Сании. Славная девушка под стать любому джигиту (А.Алимжанов). В сверхтексте употребляется окказионализм девушка-джигит, служащий средством нейтрализации оппозиции мужское – женское. Переключение гендерных функций в данном случае изображается на базе описания этих функций с помощью словосочетания стрела дочери Оракбая и устойчивых словосочетаний под стать (любому джигиту), настигла стрела возмездия. Статусные функции мужчины приписываются женщине. Контекст выявляет ограниченность стереотипного представления о женщине как хранительнице очага. Употребление сопутствующей метафоры (шакал Каражал) усиливает образное восприятие героини.

Лексические единицы, входящие в субсферу «Лица по роду занятий» малочисленны, но обладают высокой частотностью. Особо следует выделить культурему беркутчи – «охотник на беркутов». Писатель-билингв передает специфику данного рода занятий, используя единицы с узкоспециализированным значением из контактных лексико-семантических субсфер: Старик переделывал калкан – деревянную раму, которую надевает беркутчи перед тем, как спускаться в ущелье на аркане (С. Санбаев); На левой, более свободной стороне кибитки, стоял тугыр – подставка для беркута, изготовленная из ели. Над ним длинным рядом висели балак бау – поводки из тонкой сыромятной кожи, которые привязывают к лапе беркута и не снимают во время охоты, и кайыс-бау – длинные полуметровые съемные поводки из воловьей шкуры (там же). Осмысление денотативного значения казахизмов осуществляется путем пояснения данных слов. Важно, что значения лингвоспецифических слов объясняются автором в деталях. Так достигается понимание жизненно важного для казахов охотничьего дела, имеющего аналоги в России (например, соколиная охота).

загрузка...