Delist.ru

Герои и жанровые формы романов Тургенева и Достоевского. (Типологические явления русской литературы XIX в.) (15.08.2007)

Автор: Ребель Галина Михайловна

В Части четвертой – «Тургенев и “Бесы”» – показано, как из романного подтекста, из художественных намеков, нюансов и эстетических глубин идейно-художественное взаимодействие Тургенева и Достоевского выплеснулось на поверхность самой жизни прямым столкновением-скандалом, чтобы затем вновь преобразиться в текст.

Глава первая, «…Он слишком оскорбил меня своими убеждениями», содержит переосмысление концепции «баденского конфликта» Тургенева и Достоевского, предложенной в свое время А. Долининым. На основании соответствующих документов (писем Достоевского, дневников и воспоминаний А.Г. Достоевской, а также писем Тургенева) исследованы психологические мотивы идеологических обвинений, высказанных Достоевским по адресу Тургенева в знаменитом письме к А.Н. Майкову.

Глава вторая, «Великий писатель», содержит анализ образа Кармазинова в романе «Бесы» как прямой карикатуры на Тургенева, а также осмысление содержания и характера пародий на произведения Тургенева в сопоставлении с самими этими произведениями («Казнь Тропмана», «Призраки», «Довольно»), которые стилистически во многом опережали свое время и именно поэтому были недопоняты и недооценены современниками.

В Главе третьей, «Западники и нигилисты требуют окончательной плети», проанализировано главное направление идеологического удара Достоевского по Тургеневу и его единомышленникам. То, что Тургенев противопоставлял друг другу и подавал в сложнейшей психологической и идеологической нюансировке, Достоевский стремится свести воедино, перемешать до неразличимости составляющих элементов: личностная уникальность и идеологическая контрастность героев «Отцов и детей» («либералов» Кирсановых и «нигилиста» Базарова, за которым маячат его «обезьяны» Ситников и Кукшина) перемалываются в памфлетной мясорубке «Бесов» с целью изготовления однородного фарша, на котором выставлена единая этикетка – «либерализм». Однако, как показано на материале текста романа, пародия как бумеранг: малейшее уклонение от истины – и пародист рискует угодить под собственную плеть.

Глава четвертая – «Лицо второстепенное»? – озаглавлена в соответствии с тем, как сам автор определил роль в романе Степана Трофимовича Верховенского, однако знак вопроса появился в заглавии не случайно. Этот «тургеневский герой в старости» (А. Майков), вопреки первоначальному замыслу о нем, вопреки идеологической тенденции романа и предпочтениям, которые автор отдавал другим героям и в содержательном, и в конструктивном плане, оказался единственным вменяемым, нравственно и социально ответственным лицом – вообще едва ли не единственным лицом романа.

Верховенский-старший – гораздо более полная и многогранная пародия на Тургенева (и его героев), чем Кармазинов, двойничество Кармазинова и Верховенского относительно друг друга очевидно, но если Кармазинов – злая карикатура на предателя, который, перефразируя сказанное Достоевским о Тургеневе, изначально не мог быть полезен, то Степан Трофимович Верховенский – полновесный, объемный образ слабого, зависимого, фанфаронистого, заблуждающегося и заблудшего, по мнению автора, но при этом очаровательного в своей обломовщине, невинности и добродушии «блажного ребенка», который в критическую минуту не просто оказывается полезен, но поднимается на истинно гражданскую и человеческую высоту. Причем если образ Кармазинова статичен, то образ Верховенского-старшего дан в динамике: сначала в нем преобладают иронические интонации и сатирические краски (акцентируются личная и гражданская несостоятельность, трусость, позерство, паразитизм), но с появлением главных «бесов» (пара Ставрогин – Верховенский), а также «двойника» – Кармазинова, оттянувшего на себя общий для них с Верховенским-старшим поколенческий и идеологический негатив, образ Степана Трофимовича обретает человеческую полноту и комическое обаяние – здесь во многом использован тот же эстетический эффект утепления и приближения к читателю персонажа за счет его слабых, смешных сторон, что и в случае Мышкина. Этот мямля, эгоист, баба, робкое сердце, обломок, вечный ребенок – как только не умаляют его все кому не лень – оказывается, тем не менее, самым живым, подлинным, привлекательным героем романа. Отыгравшись в своей антипатии к либералам-западникам на Кармазинове, Достоевский карнавальному сброду «бесов» противопоставляет Степана Трофимовича Верховенского – как подлинного человека, в отличие от окружающих его масок и функций, как полноценную личность на фоне мельтешащих вокруг обманных личин, как «робкое сердце», «обломка» нереализованных упований – архаической явление! – и, в то же время, верного и самоотверженного рыцаря Красоты.

Тургеневский герой в старости, вопреки замыслу о нем Достоевского, не оплошал сам и спас своего создателя, увлек его за пределы тенденциозного памфлета к высотам подлинного художества, а роман «Бесы», в свою очередь, оказался кульминационным моментом личного и творческого взаимодействия двух великих русских художников: в рамках чуждой Тургеневу жанровой формы романа-эксперимента, вопреки намерениям автора, предъявляются не новые идеологические формулы, а достигнутая личность «устарелого либералишки».

Часть пятая – «Силовые линии русской классики» – содержит выборочный обзор литературных явлений XX и XXI веков, речь здесь идет не столько о преемственности как таковой, сколько о художественно-прогностической проницательности классиков, о провокационной продуктивности их идейно-эстетических интенций, о сознательном и бессознательном движении преемников в их русле, – в общем, о явлении, очень точно названном В. Топоровым «резонантным пространством литературы».

Глава первая, «Гамлет и Дон Кихот», представляет в типологическом ракурсе «титульных» героев советской литературы – Григория Мелехова (М. Шолохов, «Тихий Дон») и Павла Корчагина (Н. Островский, «Как закалялась сталь»), а также героя романа А. Иванова «Сердце пармы» князя Михаила.

Во Главе второй, «Положительно прекрасный человек», дан под соответствующим углом анализ образов Луки (М. Горький, «На дне»), Иешуа Га-Ноцри (М. Булгаков, «Мастер и Маргарита»), Даниэля Штайна (Л. Улицкая, «Даниэль Штайн, переводчик»).

В Главе третьей, «Лабиринты сцеплений», содержатся размышления о продуктивности созданных Тургеневым и Достоевским жанровых форм.

Влияние Тургенева на последующую русскую литературу, как, впрочем, во многом и влияние других классиков, было, на наш взгляд, дробным, «вычлененным»: филигранный психологический рисунок, повышенный интерес к личности героя, определяющий структуру произведения, идеологическая заостренность проблематики, выразительность и точность при лаконизме описаний, лирическая насыщенность и ироническая острота повествования – все это в той или иной степени и в разных сочетаниях, несомненно, стало достоянием совокупного эстетического опыта и воплощалось в творчестве таких разных писателей, как А.Фадеев, Э. Казакевич, К. Паустовский, В. Тендряков, Б. Васильев, В. Токарева и др.

Романическая же модель Тургенева в целостности своей – идеологический роман-как-жизнь, пожалуй, остается (во всяком случае, пока) недосягаемой, и первым уловил эту отрицательную перспективу и объяснил ее Достоевский, связавший эстетическое совершенство, художественную соразмерность такого романа с завершенностью нравственных и социальных форм, которые в нем отражены и которые неизбежно в какой-то исторический момент расшатываются до состояния «беспорядка и хаоса», требующего для своего воспроизведения иных приемов и иного языка. На наш взгляд, дело здесь не столько даже в объективных, сколько в субъективных предпосылках – для создания такого романа нужна богатейшая, вскормленная отечественной почвой, вобравшая в себя мировую культуру, независимая, свободная и в то же время цельная, «завершенная», уникально художественно одаренная личность, каковой был И.С. Тургенев, но сама такая личность действительно является плодом целой эпохи, ее культурным венцом.

повседневности». Экспериментально-идеологический жанровый характер безусловно имеют такие современные произведения, как романы В. Сорокина, Б. Акунина, Л. Улицкой, А. Иванова, что более или менее подробно показано в нашем исследовании. Все эти авторы очень активно апеллируют к идеям и образам классики, в первую очередь Достоевского.

Что касается романа как такового, то ему на протяжении XX века неоднократно выносился смертный приговор. Но для того чтобы убедиться, что роман жив, вовсе не обязательно, следуя возложившему в свое время «Венок на гроб Романа» П.М. Бицилли, переводить свой взор с «литературы» на «беллетристику», вспоминать «плебейское происхождение Романа» и сокрушаться о том, что он «не сгорел со стыда», «не изнемог под ударами Рока, а проявил удивительную и, правду говоря, малопривлекательную живучесть», снизойдя до обслуживания эстетически всеядных широких масс и превратившись в явление масскульта. Более того, роман Достоевского – что замечательно объяснил в свое время М. Бахтин, – в отличие от романа Тургенева, не только не отрывался от своего плебейского происхождения, но, напротив, превратил эти плебейские корни в жанрообразующее карнавальное начало, и именно поэтому оказался столь продуктивен. Но и относительно «рафинированной» романной формы, предъявленной Тургеневым, сам Достоевский начертал вполне обнадеживающую перспективу: «О, когда минет злоба дня и настанет будущее, тогда будущий художник отыщет прекрасные формы даже для изображения минувшего беспорядка и хаоса».

В Заключении суммируются результаты исследования, которые и стали основой положений, выносимых на защиту.

По теме диссертации опубликованы:

Ребель Г.М. Художественные миры романов Михаила Булгакова. Пермь: ПРИПИТ, 2001. – 196 с. 12, 25 п.л.

Ребель Г.М. Целостный анализ повести А.С. Пушкина «Метель». Библиотечка «Первого сентября». Серия «Литература». Вып. 5 (11). М.: Чистые пруды, 2006. – 31 с. 1, 92 п.л.

Ребель Г.М. Герои и жанровые формы романов Тургенева и Достоевского. (Типологические явления русской литературы XIX века). Пермь: ПГПУ, 2007. – 398 с. 24, 87 п.л.

Ребель Г. Искушения русского романа: «Накануне» И.С. Тургенева в добролюбовской интерпретации // Вопросы литературы. 2006. № 2. С. 202 – 222. 1, 25 п.л.

Ребель Г. Кто «виноват во всем этом»? Мир героев, структура и жанр романа «Идиот» // Вопросы литературы. 2007. № 1. С. 190 – 227. 2, 31 п.л.

Гохштейн Г.М. (Ребель Г.М.) О жанровой природе полифонизма (авторская позиция в романах Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» и И.А. Гончарова «Обломов») // Проблема автора в русской литературе XIX – XX вв. Межвузовский сборник научных трудов. Ижевск, 1978. С. 49 – 57. 0, 5 п.л.

О своеобразии авторской позиции в романе Л.Н. Толстого «Анна Каренина» // Проблема автора в художественной литературе. Межвузовский сборник научных трудов. Ижевск, 1983. С. 93 – 99. 0, 37 п.л.

К чему жалость? Размышления о пьесе А.М. Горького «На дне» и изучении ее в школе // Русский язык и литература в средних учебных заведениях УССР. Научно-методический журнал Министерства образования УССР. 1990. № 3. С. 18 – 24. 0, 37 п.л.

Между двумя безднами. Философские проблемы в творчестве Ф.М. Достоевского // Язык и литература в школе. Украинский вестник. Республиканский научно-методический журнал. 1996. № 1 – 2. С. 41 – 46. 0, 31 п.л.

Между двумя безднами. Философские проблемы в творчестве Ф.М. Достоевского (окончание) // Язык и литература в школе. Украинский вестник. Республиканский научно-методический журнал. 1996. № 3 – 4. С. 26 – 29. 0, 18 п.л.

Как отвечает сам автор на лукавый вопрос Воланда // Кормановские чтения. Вып. 5. Материалы межвузовской научной конференции (апрель 1997). Ижевск, 1998. С. 231 – 244. 0, 81 п.л.

Преображение Ивана Бездомного как главное художественное событие романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита» // Русская литература. XX век. Направления и течения. Межвузовский сборник научных трудов. Вып. 4. УрГПУ. Екатеринбург, 1998. С. 111 – 127. 1 п.л.

Роман И.С. Тургенева «Накануне» в свете добролюбовской интерпретации // Кормановские чтения. Вып. 4. Ижевск, 2002. С. 87 – 107. 1, 25 п.л.

«Пермское колдовство», или Роман о парме Алексея Иванова // Филолог. 2004, № 4. С. 26 – 43. 1, 0 п.л.

Зачем Акунину «Бесы»? (Художественная апология либерализма в романе Б. Акунина «Пелагия и белый бульдог») // Филолог. 2004. № 5. С. 33 – 45. 0, 75 п.л.

Типология героев русской литературы Х1Х века // Взаимодействие литератур в мировом литературном процессе. Проблемы теоретической и исторической поэтики: Матер. междунар. научн. конф., 19 – 21 сент. 2004 г. Гродно. В 2 ч. Ч. 2. /Отв. ред. Т.Е. Автухович, А.С. Смирнов. Гродно: ГрГУ, 2005. С. 133 – 146. 0, 81 п.л.

Между Гамлетом и Дон Кихотом: типологическая схема персонажей русской классики // Кормановские чтения: Материалы Межвуз. конф. (Ижевск, апрель, 2004). Ижевск, 2005. С. 45 – 60. 0, 93 п.л.

«…У счастья нет завтрашнего дня» (Пушкинские традиции в повести И.С. Тургенева «Ася») // Филолог. 2005. № 7. С. 49 – 62. 0, 81 п.л.

Как препарировать текст: Советы начинающим на материале романа И.С. Тургенева «Отцы и дети» // Филолог. 2005. № 7. С. 103 – 109. 0, 37 п.л.

Между Гамлетом и Дон Кихотом: попытка типологии героев русской литературы XIX века // Информационный вестник Форума русистов Украины: Вып. 11. Симферополь: Крымский Архив, 2005. С. 108 – 124. 1 п.л.

Несостоявшееся возвращение // Нева. 2005. № 11. С. 183 – 198. 0, 93 п.л.

Явление Географа, или Живая вода романов Алексея Иванова // Октябрь. 2006. № 4. С. 173 – 182. 0, 56 п.л.

«Скажи: которая Татьяна?» // Литература. 2006, № 6. С. 15 – 20. 0, 31 п.л.

загрузка...