Delist.ru

Идеология и художественный мир (15.08.2007)

Автор: Мартазанов Арсамак Магомедович

Кажущаяся простой задача по отделению в анализируемом тексте художественных образов от авторских идеологем на деле чрезвычайно сложна. Здесь весьма часто приходится сталкиваться с откровенным редукционизмом, когда интерпретатор, пытаясь оспорить содержащуюся в произведении идеологическую доктрину, фактически абстрагируется от эмпирической реальности художественного текста и грубо схематизирует авторскую мысль, подменяя ее неким суррогатом.

Специфика авторов интересующей нас «деревенской прозы» заключается в том, что они прежде всего художники и в значительно меньшей степени мыслители и идеологи. В выстраивании всякого рода концептуальных схем они не могли добиться больших успехов. На первом этапе своего существования «деревенская проза» практически не использовала прямую моральную проповедь в качестве инструмента воздействия на читателя, решительно предпочитая «сцены» «словам». Художественные картины действительности, создаваемые «деревенщиками», как правило ускользали от однозначных завершающих определений и оценок. В этом плане характерна долгая полемика критиков по поводу образа главного героя беловской повести «Привычное дело», в ходе которой одни доказывали, что Дрынов воплощает национальные добродетели, а другие видели в нем персонификацию всяческих слабостей и пороков. Сам же Белов не сделал ни малейшей попытки внести определенность в спорную ситуацию и разъяснить смысл и суть характера своего персонажа. Вплоть до середины 70-х годов авторы «деревенской прозы» не слишком часто выступали и в качестве публицистов, а если же все-таки выступали, то избегали слишком широких обобщений, ограничиваясь в основном обращением к частным и конкретным проблемам, главным образом социально-экономического плана. И хотя в дальнейшем в «деревенской прозе» происходит усиление роли публицистического начала, возрастает общественно-идеологическая активность ее лидеров, все больше тяготеющих к учительству и проповеди (эта тенденция достигла кульминации в период «перестройки» конца 80-х и в постперестроечные годы), талантливые и яркие художники все равно не перестали быть по преимуществу художниками.

Анализ идеологической составляющей творчества «деревенщиков» требует в первую очередь учета неповторимой индивидуальности каждого из них. Перед нами представители одного литературного течения, и все они так или иначе противопоставили крестьянское прошлое современной действительности. Однако каждый из мастеров «деревенской прозы» ставил во главу угла какие-то специфические, близкие и дорогие именно ему, ценности прежней деревенской жизни и, соответственно, предъявлял современности свой особенный счет. Между тем, именно тот факт, что критика пороков нынешней цивилизации у каждого из «деревенщиков» носит всецело индивидуальный характер да к тому же облечена в неповторимо своеобразную художественную форму, зачастую игнорируется исследователями. Даже в весьма серьезных и основательных работах можно встретить обобщенные характеристики «деревенской прозы», из которых следует, что принадлежащие к этому течению писатели пропагандировали некую единую, общую не только в своих основах, но даже и в деталях, и к тому же весьма примитивную модель общественного устройства.

Представляется, что главным препятствием на пути к осмыслению феномена «деревенской прозы», в особенности идеологической ее ипостаси, на сегодняшний день является именно тенденция, связанная с отрывом исследовательской мысли от конкретных текстов, прежде всего художественных, созданных писателями, каждый из которых неповторимо индивидуален не только в эстетическом, но и в мировоззренческом плане; этот отрыв влечет за собой подмену объективного анализа конструированием абстрактно-умозрительных схем. Именно поэтому мы в данном диссертационном сочинении стремились, по мере возможности, сосредоточиться на анализе творческих биографий и ключевых произведений основных представителей «деревенской прозы», избегая всякого рода неоправданных обобщений.

Материалом диссертационного исследования послужило творчество четырех представителей «деревенской прозы» – В. Распутина, В. Белова, В. Астафьева и Б. Можаева.

Структура диссертации: помимо введения и заключения, работа включает в себя четыре главы, которые посвящены творчеству вышеназванных представителей «деревенской прозы».

Методологической основой диссертации является сочетание методов мотивного и структурного анализа, историко-типологический подход к рассматриваемым проблемам совмещается со сравнительной характеристикой литературных и публицистических текстов.

Практическая значимость диссертации определяется тем, что ее материал, отдельные положения и заключительный выводы могут быть использованы для дальнейшего изучения «деревенской прозы» и русской литературы второй половины ХХ века в целом. Результаты исследования могут быть внесены в вузовскую практику и использованы при подготовке общих и специальных лекционных курсов по проблемам современной русской прозы.

Апробация работы. Важнейшие положения настоящего исследования изложены в ряде публикаций и в докладах на международных и межвузовских научно-практических конференциях.

Основное содержание работы

В главе первой («Валентин Распутин: свое место в общем ряду») рассматривается творчество В. Распутина, за которым прочно закрепилась репутация «нравственника», то есть писателя, занятого по преимуществу моральным просвещением общества, «возрождением традиционной нравственности». По мнению большинства интерпретаторов, основные персонажи распутинских произведений являют собой некие олицетворенные морально-этические образцы, на которые автор и предлагает ориентироваться читателю.

И действительно, в распутинских текстах без особого труда обнаруживаются привычные атрибуты нравоописательной литературы. Зачастую довольно очевидной оказывается осознанная морально-идеологическая авторская установка, в соответствии с которой воспеваются добродетели и, наоборот, изобличаются пороки. И сам Распутин, рассуждая в многочисленных статьях и интервью о специфике художественного творчества, неизменно подчеркивал и подчеркивает, что главная цель литературы – «нравственное очищение человека и оздоровление его духовного сознания». Причины, по которым литература в России должна оказывать на общество активное духовно-нравственное воздействие, давая читателю предельно четкие и недвусмысленные этические ориентиры, Распутин видит, помимо всего прочего, в специфике отечественного менталитета - по мнению автора «Прощания с Матерой», в моральном плане наши люди тяготеют к крайностям и не приспособлены к западным культурно-идеологическим моделям, основанным на плюрализме и толерантности: «Славянство по природе своей не должно было согласиться с новым миссионерством Запада по оправданию зла. Для него это погибель. Для любого народа или семьи народов это погибель, но для славянина тем более. В его нравственном миропонимании добро и зло имели определенные, раз и навсегда закрепленные места, и способность западного человека и в пороке выглядеть немножко добродетельным, и в добродетели немножко порочным для него непостижимое искусство. Талантом двусмысленного поведения он не обладает, он тяготеет к полюсам. Дозволенное зло стремится в славянине перейти в крайность, наша мораль недоступна так называемому консенсусу противоположностей и прямо, без промежуточных построений, с решительностью разводит их по сторонам. И если она нарушается, зацепиться не за что, падение бывает убийственным» (3,400).

Зачастую критики и ограничивают свой анализ распутинского дискурса узкими рамками морализаторской его ипостаси. Между тем при более тщательном рассмотрении основных художественных текстов писателя становится ясно, что тенденция к нравоописательной ясности и определенности с самого начала уживается в них с тягой к иррациональному и таинственному, а соответственно с уходом (порой почти демонстративным) от психологических и бытовых мотивировок, не говоря уже о каком бы то ни было морализаторстве. Так, в раннем сборнике «Человек с этого света» (1967) рядом с текстами, отмеченными печатью прямолинейной тенденциозности, обнаруживаются произведения, в которых полностью отсутствуют оценочные характеристики, итоговые выводы, резюме. Таков, например, рассказ «Василий и Василиса». В диссертации доказывается ошибочность точки зрения, согласно которой поведение главной героини, Василисы, якобы соответствует «народным нравственным представлениям», – скорее напротив, ее безжалостность и непримиримость по отношению к раскаявшемуся грешнику-мужу заслуживают осуждения с точки зрения традиционной крестьянской морали. Неслучайно Василисино упрямство не встречает понимания ни у односельчан, ни даже у ее собственных детей. Героиня рассказа Распутина - необыкновенно сильная личность, которую «не переделать» и которая действует в соответствии с заложенными в ней потенциями, как сама считает нужным, не оглядываясь при этом на общепринятые нормы. Именно в несгибаемости и непреклонности заключено обаяние Василисы. Если автор и вложил в содержание рассказа какой-то нравственный урок, то его можно свести к тезису о необходимости быть личностью, оставаться всегда собой и не изменять себе. Понятно, что такой путь далеко не каждому по плечу, он рассчитан на людей исключительных по силе характера.

Анализ зрелых произведений Распутина позволяет сделать вывод, что подлинным идеалом этого писателя является сильная натура, личность, которая «живет отдельно и самостоятельно, как и положено жить человеку». Подобно остальным представителям «деревенской прозы», Распутин озабочен современной разобщенностью и мечтает о взаимовыручке и братстве. Однако он неизменно подчеркивает, что разрыв традиционных связей между людьми неотделим от унификации их индивидуальностей. В зрелом творчестве писателя отчетливо звучит мысль о том, что самоутверждение каждой личности – непременное условие настоящего единения. Распутин фокусирует внимание прежде всего на проблеме личной ответственности, подчеркивая, что именно от чувства ответственности зависят все остальные моральные качества индивида. Его основные персонажи наделены не просто сильно развитым, но воистину гипертрофированным чувством личной ответственности. Они действуют, исходя из внутренних импульсов, без малейшей оглядки на общепринятые нормы.

Такова старуха Анна, главная героиня повести «Последний срок» (1971), которая, в отличие от своих сыновей и дочерей, ставших жертвами беспощадной нивелировки, сумела сохранить неповторимое личностное своеобразие, она принимает все решения, опираясь на душевные импульсы, которые и обеспечивают надежные ориентиры в непредвиденных ситуациях, когда не срабатывают поведенческие стереотипы. Старуха больше всего дорожит именно уникальностью своей личности и судьбы, радуется, что не «растеряла себя в суете и мельтешении». В диссертации показано, что, вопреки широко распространенной точке зрения, согласно которой поведение Анны отвечает «вековым народным православным воззрениям», распутинская героиня бесконечно далека от строгого следования букве какой-либо определенной системе морально-этических принципов и законов. Ответы на все возникающие перед ней сложные жизненные вопросы старуха неизменно искала и находила в себе, а не вне себя.

Специфика ситуации, в ходе которой героиня, пребывая в благостно-умиротворенном состоянии, прощается с земной жизнью, порой мешает интерпретаторам разглядеть решительность, твердость, гордость и абсолютное бесстрашие Анны. Критики порой акцентируют внимание в основном на доброте и христианской терпимости умирающей героини. Между тем Анна, наделенная «горячим, несмирившимся умом» (2,118), никогда никому не уступала и была всю жизнь далека от христианской идеи непротивления злу насилием. Склонная к фаталистической вере в предопределенность («Старухе не один раз за свою жизнь приходилось успокаивать себя: бог дал, бог взял» (2,140)), героиня, тем не менее, сама вершит суд над мерзавцем-сторожем Денисом Агаповским, который ранил ее малолетнего сына, поймав его «в колхозном горохе» (2,115): она в упор из двух стволов всаживает в него самого заряд соли – в результате сторож «до-о-олго ни сидеть, ни лежать не мог, на карачках ползал» (2,115).

Если в повести есть какая-то мораль, то она, по-видимому, заключается в том, что каждый человек должен беречь в себе божью искру неповторимой индивидуальности и что нет ничего страшнее, чем утрата этого уникального дара.

Повесть «Живи и помни» (1974) последовательно интерпретируется в диссертации как философская притча, соответственно дезертирство главного героя, Андрея Гуськова, трактуется в иносказательном ключе – как уклонение индивида от предназначенной ему свыше судьбы. Распутин подчеркивает, что выпавшую на твою долю судьбу необходимо принимать даже и в том случае, когда она беспросветно тяжела, невыносимо трагична и кажется вопиюще несправедливой, незаслуженной – собственный жизненный путь не может быть предметом выбора, ибо он твой, и больше ничей. Гуськов, если рассматривать его образ, не выходя за рамки конкретно-бытового плана содержания повести, то есть с точки зрения земных юридических законов и нравственных норм, вряд ли заслуживает сурового осуждения. Его грех всецело «метафизичен»: обязанный пронести свой крест до конца, он не выдержал и выбрал себе более легкий путь.

Уже в «Последнем сроке» явственно прозвучала мысль о том, что утрата личностного своеобразия необратимо ведет человека к деградации. Гуськов, малодушно уклонившийся от предначертанной ему роковой судьбы, не просто деградирует, но оказывается во власти дьявола. Известная концепция, согласно которой душа человека является полем борьбы между богом и дьяволом, получает у Распутина следующую трактовку: индивид остается в сфере влияния господа до тех пор, пока следует велениям души и выполняет собственное предназначение, не оглядываясь по сторонам; попытка же улучшить и облегчить свой жизненный путь, подменив его другим, полностью разрушает личность и делает человека добычей нечистой силы. Проявленное Гуськовым своеволие фактически оборачивается полной утратой личной воли.

В «Живи и помни» действительно развернута проповедь, однако она не совсем обычна, ибо носит ярко выраженный элитарный и эзотерический характер – то есть как будто не рассчитана на обыкновенных людей, простых смертных, но ориентирована на немногих избранных, высоко поднимающихся над массовым средним уровнем. В конце концов Андрей Гуськов изображен именно как вполне обыкновенный человек, не лучше и не хуже множества других, таких же, как он. Единственное, что можно поставить ему в вину, – обнаружившееся в экстремальной, «предельной» ситуации отсутствие исключительных качеств.

Воплощением высших, исключительных свойств оказывается в повести Настена. Она особенно дорожит «своим» – то есть неповторимо уникальным, тем, что отличает ее от других. «Я бы, может, хотела себе другую судьбу, но другая у других, а эта моя» (1,203), – говорит Настена. К «потерявшим себя» героиня относится с жалостью или даже с презрением. «Каменное» (1,123) терпение сочетается в характере Настены с неприятием общепринятых норм, шаблонов, она жаждет праздника. Героиня не желает «топтать одну и ту же короткую, никуда не ведущую, ни в чем не обнадеживающую дорожку», «коптить небо слюновой, ни на что не пригодной бабой» (1,197). Настена полна желания дождаться «своего, а не чужого счастья»(1,199) и страшное испытание, выпавшее на ее долю, воспринимает как освобождение от убогого стандартного благополучия. На протяжении всей повести Настена отстаивает индивидуальную свободу, которую трактует как возможность быть собой, отвергая любые формы стадного, унифицированного существования. Разумеется, столь сильная личность, действующая абсолютно самостоятельно, всегда готова держать ответ за свои поступки. Перед нами трагедийная ситуация, когда герой-максималист несет в самом себе все предпосылки собственных страданий и собственной неизбежной гибели: самоутверждение Настены, отстаивающей право «жить свободно тем, что она есть», не согласуется с наличным миропорядком.

Проблема личной ответственности оказывается в фокусе внимания Распутина и в следующей, самой знаменитой его повести – «Прощание с Матерой» (1976). Сопоставляя прежних людей с нынешними (а «Прощание с Матерой», как и «Последний срок», строится прежде всего на антиномии прошлого и настоящего), писатель акцентирует присущую первым силу характера и самостоятельность. Подчеркивается, что именно решительность и твердость постепенно утрачиваются каждым последующим поколением. Из жителей Матеры лучше всех сумели сохранить мощь духа, присущую «прежним людям, полным строем ушедшим на покой» (2,226), Дарья и Богодул. Превосходство их над представителями современной цивилизации определяется прежде всего несгибаемостью, способностью идти наперекор всему и всем. Лейтмотивом повести становится мысль о том, что так называемый социальный и технический прогресс на деле являет собою процесс утраты человеком индивидуальной воли и свободы.

Индивид становится все более ничтожным и жалким, переставая ощущать себя хозяином собственной жизни. В этой связи не случайно именно Хозяином назван живущий на острове мифический зверек, своего рода местный домовой. В его образе воплощены основные особенности материнской цивилизации, а главным образом – лежащая в ее основе идея личной ответственности.

Жителям Матеры, привыкшим к личной ответственности каждого человека за свои поступки, чрезвычайно трудно разобраться в хитросплетениях современной действительности, где ответственность специфическим образом перераспределяется или вообще утрачена. Материнцы повсюду ищут волю и действия конкретной личности. Однако нестыковки и безобразия возникли не в результате чьего-то злого умысла, они главным образом явились закономерным следствием стихийности происходящего. В повести изображается жизнь, вышедшая из-под контроля человека. «Он думает, он хозяин над ей, – говорит Дарья, – а он давно-о-о уж не хозяин» (2,274).

В размышлениях Дарьи все время подчеркивается, что современная цивилизация искажает индивидуальные наклонности человека, заставляет каждую личность изменять своему назначению, а вследствие этого и все человечество постепенно сворачивает с истинного пути. Перестав быть хозяином своей жизни, человек начинает играть, представляться и навсегда теряет себя. «Запутавшийся», отказавшийся от себя, человек, по мнению Дарьи, становится игрушкой в руках слепых и темных стихийных сил, действует «будто как по дьяволу наущенью» (2,278). Он не хозяин себе и тогда, когда совершает незначительные поступки («Надо идти в одну сторону – он поворотит в другую» /2,278/), и когда творит грандиозные деяния - вроде затопления Матеры: «Думаешь, люди того не понимают, что не надо Матеру топить? Понимают оне. А все ж таки топют» (2,278).

В диссертации рассмотрены и произведения, написанные Распутиным впоследствии, когда в его творчестве резко усилилась роль публицистического начала, – прежде всего повести «Пожар» (1985) и «Дочь Ивана, мать Ивана» (2001). Здесь, как показано в работе, Распутин действительно выступает в роли проповедника и моралиста.

Главный герой «Пожара», Иван Петрович Егоров, «законник» и правдолюбец, пытающийся наставить на путь истинный своих заблудших земляков, безусловно, близок автору в духовно-нравственном плане и едва ли не автопсихологичен. Его отчаянная борьба против социального зла отчасти созвучна энергичной деятельности Распутина в качестве публициста-«нравственника». Егорова мучает трудноразрешимое противоречие. Он сознает, что каждый индивид должен жить, подчиняясь не внешнему силовому давлению, а внутренним импульсам и мечтает об общественной гармонии, основанной не на страхе наказания за пороки, а на добровольном выполнении основополагающих моральных законов. Однако у подавляющего большинства окружающих Егорова людей внутренние личностные механизмы саморегуляции оказались безнадежно деформированными. Иван Петрович давно утратил веру в полезность свободы, поскольку убедился: выбирая между добром и злом, подавляющее большинство его земляков отдало безусловное предпочтение злу. При этом вопрос о том, что же делать, остается открытым: фактически одинаково неэффективными оказываются как попытки воздействовать на заблудших земляков с помощью личного положительного примера (в гораздо большей степени их вдохновляет отрицательный пример пришлого полууголовного сброда), так и увещевания или проповеди.

Отчасти сходным образом дело обстоит в повести Распутина «Дочь Ивана, мать Ивана», где с публицистической страстностью нарисована поистине удручающая картина нравов современного российского общества, погрязшего в различного рода пороках. Главная героиня произведения, Тамара Ивановна, совершает акт мести по отношению к насильнику, жертвой которого стала ее дочь Света. Распутин отнюдь не пытается представить поведенческую стратегию Тамары Ивановны как вожделенный выход из тупика. Распутинские надежды на возможность национального возрождения связаны с молодым поколением, представителем которого выступает Иван, сын главной героини. Иван обладает силой духа и способен противостоять дьявольским искусам и соблазнам современной цивилизации.

Вторая глава («Василий Белов в поисках утраченного лада») содержит анализ творчества В. Белова, в ходе которого доказывается, что художественная проза писателя опровергает доктрины, которые он озвучивает в качестве общественного деятеля и идеолога, или же, по крайней мере, вносит в них существенные коррективы. В беловской публицистике (а также и в беллетристических текстах, где явно преобладает публицистическое начало) центральным оказывается вопрос о том, как сделать жизнь упорядоченной и ритмичной, то есть «ладной». Белов-идеолог размышляет о том, каким должно быть сосуществование отдельных элементов искомого совершенного социального целого, главное внимание уделяя вопросу об отпоре могущественным силам зла – именно их разрушительная деятельность препятствует гармонизации российской жизни и бытия в целом. Между тем в художественной прозе Белова повторяется и варьируется мысль о принципиальной недостижимости гармонии.

Инвариантной для всего корпуса художественных текстов Белова можно назвать ситуацию, когда вожделенный гармонический порядок внезапно обнаруживает фиктивную, фантазийную природу. Лад чаще всего оказывается в беловских рассказах, повестях и романах всего лишь иллюзией прекраснодушного и романтичного индивида. Сюжет многих художественных текстов Белова строится на том, что герой, либо близкий к обретению желанной гармонии, либо уже наслаждающийся «ладностью» собственного и окружающего бытия, вдруг как будто пробуждается от блаженного сна. Обнаруживая вокруг себя мрак и хаос, он с горечью сознает: все, что его так радовало прежде, было лишь плодом воображения, мечтой, которой он подменял эмпирическую реальность. В этой инвариантной ситуации герои Белова ведут себя по-разному: одни мужественно принимают жизнь такой, какова она есть, другие же отмахиваются от эмпирического жизненного хаоса и отчаянно, как утопающие за соломинку, цепляются за иллюзию обретения утраченного гармонического рая. Порой Белов изображает достаточно упорядоченный и стройный жизненный уклад (так происходит, например, в первой части романа «Кануны»), но он при ближайшем рассмотрении оказывается хрупким, уязвимым, воздвигнутым на зыбком основании, а потому обреченным на разрушение. При этом в текстах, где доминирует художественное начало, отсутствие жизненной гармонии обусловлено субстанциональными свойствами земного бытия, а отнюдь не злодейскими происками врагов, о которых не перестает напоминать Белов в своей публицистике.

О поисках лада речь идет в самом известном произведении Белова – повести «Привычное дело» (1966), главный герой которой, Иван Африканович Дрынов, устремлен к гармоническому порядку. Однако его просветленное миросозерцание покупается ценой ухода от трезвого и адекватного восприятия окружающей действительности. Жизнь персонажа в этих условиях становится похожей на сон младенца. Пробуждение от безмятежного сна наступает после смерти надорвавшейся жены Катерины. Герой с ужасом обнаруживает вокруг чудовищный хаос. Когда в финале Дрынов вновь обретает вожделенную гармонию, это может быть воспринято как очередной его уход от реальности в мир прекраснодушных иллюзий. Однако на самом деле здесь происходит решительная трансформация личности Ивана Африкановича, обретение принципиально нового миросозерцания. На последних страницах повести перед читателем предстает уже не прежний, наивный как дитя, герой, страшащийся бездонной глубины неба, но полноценная личность. Дрынов не отворачивается от темных стороны бытия, но верит в торжество света над тьмой. Собственное существование теперь воспринимается героем, оставившим прежние осанны, не как приятная прогулка в уютном мире гармонии, но как бесконечно трудный и трагический долг.

Героя следующей повести Белова, «Плотницкие рассказы» (1968), Олешу Смолина, можно сравнить с Иваном Африкановичем, уже преодолевшим иллюзии, пробудившимся от сна. Олеша наделен способностью воспринимать жизнь во всей ее бесконечной сложности и противоречивости. В основе сюжета лежит история запутанных отношений Смолина с ровесником и односельчанином Авинером Козонковым. Эта история представлена в сказовых монологах двух стариков.

Однако основное внимание при анализе «Плотницких рассказов» в диссертации уделено Константину Зорину - герою, выступающему в роли слушателя и «третейского судьи». Дело в том, что именно он в этом произведении наделен исступленной жаждой лада. В отличие от пассивно-созерцательного Ивана Африкановича, который главным образом любовался окружающей жизнью, тщательно стараясь не замечать ее трагических и дисгармонических сторон, Зорин занимает активную позицию, он неутомимо борется за торжество гармонической упорядоченности. По собственному признанию, Зорину «больше всего нужна гармония, определенность, счастливый миропорядок». Его постоянно переполняет «жажда добра» (2,27), «жажда творить добро» (2,73), стремление «поставить все точки над «и»» (2,74). Но поскольку жизнь не поддается насильственной гармонизации, Константин Зорин фатально обречен на постоянные разочарования. Главная неудача апологета гармонии связана с попыткой разобраться в хитросплетениях отношений Олеши и Авинера, противостояние которых является центральным элементом идейной структуры повести «Плотницкие рассказы». Кульминация истории парадоксальной дружбы-вражды Авинера и Олеши пришлась на период коллективизации. В это время пути их разошлись особенно резко: Козонков сделался активистом и, в качестве одного из руководителей колхозного движения, начал борьбу с кулаками и подкулачниками, одним из которых был признан Смолин. Олеша много настрадался от Авинера, и тем парадоксальнее оказывается его терпимость к «соплюну» (2,19).

Развернутый в диссертации анализ повести убеждает, что ощущение морализаторской прямолинейности, возникающее при первом взгляде на конфликт Олеши и Авинера, обманчиво: многолетняя тяжба двух стариков сложна и ускользает от каких бы то ни было однозначных завершающих определений. Как ни странно, дружбы в отношениях Олеши и Авинера оказывается все же больше, чем вражды. При всех своих очевидных пороках, Козонков наделен и своеобразным обаянием, главным источником которого, по-видимому, оказывается его беззаботность. В эссе «Лад» Белов отметил, что именно за удаль и беззаботность русские крестьяне (сами вынужденные тяжко и каждодневно трудиться и лишенные возможности вести беззаботную жизнь) любили цыган. Унаследованная от отца способность никогда не терять оптимизма помогает Авинеру Козонкову выпутываться из любых ситуаций. Ему всегда и все нипочем. И эти качества оказались востребованными в годы коллективизации: именно Козонков, единственный из всей деревни, решился сбросить церковный колокол, да еще и справил сверху малую нужду. Он же руководил колхозным движением и вел борьбу со всякого рода «несознательными личностями» (2,53), «дезертирами лесного фронта» (2,53), не забывая при этом позаботиться о собственном «освобождении от тяжелых работ в связи с вывихом левой ноги» (2,54).

По мере того как Смолин и Козонков поочередно рассказывают о минувших днях, становится все более ясной позиция Зорина. Константин, вне всякого сомнения, горячо симпатизирует Олеше, он не может принять только безграничную смолинскую терпимость к Козонкову и подобным ему доморощенным «активистам». По собственному признанию, Зорин «захотел определенности в их отношениях» (2,78), решил во что бы то ни стало выяснить точно, «кто прав, кто виноват» (2,74). Но рационалистическое стремление к исчерпывающей определенности оборачивается закономерным крахом. Впрочем, фиаско завершаются и другие зоринские начинания, продиктованные «жаждой творить добро», ибо реальная бесконечно противоречивая жизнь всякий раз не укладывается в прокрустово ложе примитивной умозрительной упорядоченности.

На фоне зоринских неудач особенно очевидной становится мудрость Олеши Смолина, для которого любой итог заведомо неокончателен и дискуссионен. В сущности, Олеша проявляет категоричность только однажды – когда высказывает дорогую для себя мысль о невозможности подменять суд собственной совести какими бы то ни было шаблонами или чужими назиданиями. Отдавая решительное предпочтение индивидуальному нравственному совершенствованию личности перед попытками насильственного исправления окружающего мира, герой подчеркивает: «Уж ежели каяться, так перед самим собой надо каяться. Противу своей совести не устоять никакому попу» (2,25). Смолину претит присущая Зорину претензия на обладание истиной, он принимает жизнь такой, какова она есть – то есть неисчерпаемой и не подвластной умозрительным схемам и догматам. Решительно осуждая коллективизацию, видя в ней национальную трагедию, Олеша тем не менее трактует «великий перелом» как процесс, обусловленный глобальными объективными причинами, а не преступной волей невесть откуда взявшихся негодяев и отщепенцев. Олеша хорошо понимает, что в бесконечно сложной и противоречивой жизни все взаимосвязано и взаимообусловлено, а потому сознает и свою долю ответственности за произошедшее на его веку. Поэтому его не прельщает путь сведения счетов с Козонковым.

В диссертации достаточно подробно рассмотрена трилогия Белова «Час шестый» – масштабное произведение историко-хроникального плана о коллективизации (с 1972 г. начинается публикация романа «Кануны», ставшего первой частью трилогии, затем появились романы «Год великого перелома» (1994) и «Час шестый (хроника 1932 года)» /1998/, а в 2002 г. Белов опубликовал трилогию под общим заглавием «Час шестый»).

?????????????C?ѕ

<й и целого. Большинство крестьян в деревнях Шибаниха и Ольховицы, где в основном происходит действие, включая даже и нищих, чувствуют себя элементами бесконечно сложного лада. Индивид занимет свое единственное место и потому ощущает значительность и необходимость собственных усилий для поддержания всеобъемлющей гармонии.

Этот шлифовавшийся веками уклад крестьянской жизни и разрушает коллективизация. В «Канунах» показано, что катастрофические процессы вершатся волей и действиями идеологов-рациналистов, доверяющих своим теориям больше, чем жизни (Степан Лузин), а также и невротичных париев, одержимых комплексом неполноценности (Игнаха Сопронов). Сочувственно изображая страдания народа в годы «великого перелома», Белов вместе с тем отнюдь не склонен упрощать ситуацию и трактовать крестьян как невинных жертв, не несущих никакой ответственности за произошедшее. В третьей части «Канунов» все более отчетливо начинает звучать мысль о том, что коллективизация стала закономерным следствием революционного переворота 1917 года, который разрушил основы государственности и религии и в котором весьма активную роль сыграло русское крестьянство.

загрузка...