Delist.ru

Русская географическая терминология в ситуации языкового контакта (15.08.2007)

Автор: Лабунец Наталья Вадимовна

При коммуникативном подходе к исследованию ЯС русский сегмент получает расширительное толкование: в него включается не только русская речь русских, но и русская речь нерусских. Соответственно, раздвигаются «границы» этнического языка за счет включения в его состав русского этнолекта (или нациолекта), понимаемого, вслед за В.И.Беликовым и Л.П.Крысиным, как «говорение через интерференцию» [Беликов 2001: 22].

На плоскости вербальной этнокоммуникации, осуществляющейся в конкретных условиях, таким образом, выступают две системы языкового обеспечения, репрезентирующие регулируемое (или относительно регулируемое) и нерегулируемое речевое поведение носителей и пользователей русского языка: – тюменский старожильческий диалект (говор) и этнолект (татарский и хантыйский).

Использование временного параметра при исследовании ЯС обнаруживает на разных этапах региональной истории различную плотность языкового контактирования. Пространственно-временная координата ЯС позволяет увидеть сосуществование в контексте региона целого ряда микроситуаций – от экзоглоссных до эндоглоссных. В этой связи, характеризуя ситуацию языкового контакта в общерегиональном аспекте (как макроситуацию), следует говорить об эндоглоссно-экзоглоссной специфики ее проявления.

Обоснованность подобного подхода становится еще более очевидной, когда ЯС рассматривается в антропоцентрической парадигме современной лингвистики. В этом случае взгляд «изнутри» направлен на выявление функциональных возможностей той или иной речевой подсистемы, воспринимаемой носителями или пользователями сквозь призму категории этнооценочности: «свое в своем», «чужое в своем», «свое в чужом». Это и служит основанием для рассмотрения ситуации языкового контакта в двух взаимодополняющих ракурсах: интралингвальном и интерлингвальном.

При интралингвальном подходе значимым становится исследование результатов языкового взаимодействия - генетических стратов этнического языка (в данном случае – русского), функционирующего в гомогенной этноязыковой общности. При интерлингвальном подходе актуализируется изучение контактологических процессов, механизмов межъязыковых взаимодействий, развивающихся в гетерогенном социуме.

Несмотря на принципиальную разграниченность интралингвального и интерлингвального аспектов, оказывается, что на практике они выступают в отношении дополнительного распределения: без учета интралингвального подхода к ситуации языкового контакта, без четкого представления об инвентаре форм существования этнического языка невозможно адекватно оценить ЯС в отношении взаимодействия данного этнического языка с другими, контактирующими. В то же время, «введение интерлингвальной координаты нередко оказывается необходимым и при исследовании ЯС моноэтничных образований. Дело в том, что существование этноса в условиях полной этноязыковой чистоты (т.е. при элиминировании интерлингвального аспекта) во многом является фактом проблематичным» [Нещименко 2003: 19].

Оперирование понятиями интралингвального и интерлингвального в отношении ЯС открывает различные возможности ее изучения. Так, включение временного параметра, актуализирующего эволютивный подход к рассмотрению ЯС, позволяет говорить о динамических процессах не только в диахронии, но и в синхронии. В отношении исследуемого материала можно выделить три структуры: две из них соотносятся с диахроническими, внутренними, процессами (исследование исконного и заимствованного пластов); третья – с синхроническими, внешними, процессами (исследование интерференции, сопровождающейся интеркаляционными проявлениями).

Вертикальная стратификация вербальной плоскости ЯС, таким образом, дифференцирует ситуации эндо- и экзоглоссии, в которых отражаются «следы» исторических процессов языкового контактирования, протекавших в прошлом. В этой связи в соответствии с предложенной понятийной категорией логично обозначить третью структуру как «ситуацию интерглоссии». Однако последнее обозначение – «ситуация интерглоссии» - в терминологическом отношении проблематично, поскольку «интерглоссия» - это не новая ЯС, возникшая в новых условиях. Это, скорее, историческое продолжение предыдущих, «старых», эндоглоссно-экзоглоссных отношений, преломляющихся на «новом» синхронном срезе. В исследовательской позиции такой подход предстает как горизонтальная стратификация вербальной плоскости ЯС. В отличие от вертикальной стратификации, когда отражаются результаты исторических контактов на лексической (терминологической) плоскости, горизонтальная стратификация демонстрирует характер протекания живых разнонаправленных процессов: интегрирования, инкорпорирования, интернизации.

В социолингвистическом аспекте неустойчивость многих параметров «интерглоссии» заставляет говорить о языковом состоянии – «языковом пограничье», в котором лишь намечаются новые тенденции развития старой ЯС.

В третьем разделе первой главы «Географическая терминология как манифестант ситуации языкового контакта» речь идет о способах вербального выражения этноязыкового контактирования. Если синхроническая и диахроническая социолингвистика оперируют понятиями идиомного выражения языковой ситуации, то в историко-контактологическом отношении наиболее значимым оказывается лексический способ манифестации. И в этом смысле нельзя не согласиться с выводами Ш.Балли, который утверждал, что именно слова приводят нас к глубинным пластам языка [Балли 2003: 172].

Инвентарь вербальных манифестаций ситуации языкового контакта характеризуется широким спектром лексических образований – отдельных слов, лексических классов, лексических групп и т.д. В ряду глоссных проявлений языка географическая терминология занимает особое место, поскольку, обладая высокой степенью устойчивости, дает богатый историко-лингвистический материал для контактологических исследований. Немаловажным является и то, что географическая терминология относится к периферийным сферам, потому что «преимущественной сферой лексических заимствований в языке … оказываются более или менее периферийные категории лексики, например, отраслевая терминология, имена собственные» [ОЯ 1970: 291]. На это же указывает и А.К.Матвеев, говоря о том, что инновации, которые постепенно охватывают центральные зоны языка, обычно начинаются на периферии – в ономастической зоне или в ряду категорий слов, в функциональном плане близких к онимам.

Тематическое (идеографическое) описание, подчеркивал О.В.Востриков, особенно важно в тех случаях, когда речь идет о формировании словарного состава языка (говора), так как позволяет наиболее полно учитывать действующие в языке закономерности. Именно поэтому лексическая модель обладает большой объяснительной силой для этимологии [Востриков 1991: 5]. Можно констатировать, что тематический (идеографический) принцип важен для этимологии, исторической лексикологии, а значит, и для исторической контактологии, поскольку предполагает выявление таких «компонентов словарной системы языка, которые в истории его развития эволюционируют единым фронтом, т.е. обнаруживают прочные устойчивые связи» [Ларин 1977: 12].

На вербальной плоскости ситуации языкового контакта географическая терминология последовательно манифестирует диахронические и синхронические процессы языкового взаимодействия, поэтому в зоне «живого» контакта географической терминологии, в геотерминологии отчетливо проявляются все грани этнической составляющей ЯС.

Антропоцентрический подход, учитывающий дихотомию «свое – чужое», позволяет не только дифференцировать диалектно-этнолектные сегменты геотерминологического пространства с позиций этнооценочности, но и дает возможность увидеть внутрисегментные пространства как выстроенные по тем же этноцентрическим параметрам. В этом случае взгляд «изнутри», с позиций носителя русского языка, направлен на выявление «своего» и «чужого» в составе географической терминологии, функционирующей в условиях и диалекта, и этнолекта.

Проведенные исследования позволяют сделать вывод о специфике географической терминологии как манифестанта ситуации языкового контакта. Географическая терминология не только отражает этническую, коммуникативную, языковую структуры ЯС в ее синхронии и диахронии. Географическая терминология, обладающая свойством консервации архаичных явлений, сама становится источником для реконструкции древнейших языковых прасостояний и языковых праситуаций.

В данном разделе работы с учетом историко-этнографических фактов реконструируется процесс становления и развития региональной ситуации языкового контакта, отдельных ее уровней – этнокоммуникативного и собственно языкового. История этнокоммуникативного уровня воссоздается на основе работ В.Васильева, М.А.Кастрена, Г.Ф.Миллера, С.К.Патканова, И.Юшкова, М.А.Ядринцева и др., описывающих речевое поведение этнокоммуникантов – иртышских остяков, тоболо-иртышских татар и русских старожилов относительно XVIII – XIX вв. В диахроническом аспекте рассматриваются параметры хантыйско-тюркского, хантыйско-русского, тюркско-русского двуязычия, а также хантыйско-татарско-русского многоязычия. Указывается, что в условиях активной коммуникации появляются группы с нечетной этнической дифференциацией, поэтому в регионе с интенсивным контактированием как одна из основных выступает проблема лингвоэтнической идентификации.

Сложные процессы этнокоммуникации, симметрично отражаясь на вербальном уровне языковой ситуации, манифестируются в системе народной географической терминологии. Ретроспективный анализ ситуаций лингвоэтнического контактирования на территории Тюменской области дает возможность увидеть весьма сложную историко-контактологическую картину, где русская географическая терминология исследуемого региона предстает как неоднозначная категория, являясь достоянием не только русских говоров, но и русских этнолектов, и софункционирующих этнодиалектов – тюркских (и в ретроспекции – обско-угорских).

Вторая и третья главы – соответственно «Русская географическая терминология в эндоглоссии» и «Русская географическая терминология в экзоглоссии» - посвящены рассмотрению диахронического аспекта языкового контактирования в системе русских старожильческих говоров региона.

Основные разделы указанных глав - «Исконно русская географическая терминология в пространстве тюменских старожильческих говоров» и «Заимствованная географическая терминология в пространстве тюменских старожильческих говоров». В первом случае с позиций интралингвального подхода в структуре русской географической терминологии, участвующей в языковом контакте, идентифицируется древнейший, исконный, фрагмент, выявляются основные направления и тенденции его развития. Во втором случае с позиций интерлингвального подхода исследуются результаты прямого контактирования, проявляющиеся в хронологически неоднородных геотерминологических заимствованиях.

В обеих главах параметры рассмотрения материала следующие: идеографическое описание, историко-диалектологический экскурс, этимологический анализ. Вторую главу предваряет раздел «К проблеме идентификации исконных геотерминологических фондов». В условиях синхронического контактирования диахронические идентификации осложняются поиском «своего», исконного, в сплаве генетически разнородных элементов, «обобщающихся» в единое целое в ходе конвергентных преобразований. В этой связи актуализируется принцип генуинности, позволяющий выявить исконные фонды в их эволюционном развитии. Ставится вопрос о «мнимых» заимствованиях, когда в результате игнорирования структурных составляющих ситуации языкового контакта элиминируется категория «своего» в той или иной исследовательской позиции.

Третья глава предваряется разделом «К проблеме стратификации контактных заимствований». В этом разделе идентифицируются досибирский и сибирский пласты заимствований, восходящие к финно-угро-самодийским и тюркским языкам.

Основное внимание в указанных главах уделено исследованию как исконно русского, так и заимствованного материала с позиций этимологического анализа. Подчеркивается, что этимологическая интерпретация предстает как процедура двупланового характера: в случае, когда речь идет о славяно-русской, корневой, лексике, этимологизация сводится к процедуре доказательства ее исконности, когда речь же идет о заимствованиях (древнейших унаследованных, «культурных» квазизаимствованиях, прямых контактных заимствованиях) – к процедуре поиска языка-источника.

При этимологической интерпретации акцент был сделан на анализе материала, который впервые вводится в научный оборот. В других случаях анализируются термины, для которых предлагается новая этимологическая версия. К числу первых относится пага/паги, рассматриваемое как исконно славянское, обнаруживающее прямые параллели с нижнелужицким паги; к числу заимствованных, впервые вводимых в научный оборот и получающих этимологическое обоснование, относятся беликаз, конырка, кочоб, марай, начибей, сартак, теньга. Новая этимологическая интерпретация предложена для терминов ирмак, лупча, казык, кармак, сор, уткарма, чагыт и др.

Этимологический анализ выявил контаминационные процессы, сопровождающие развитие «географических слов», например, конырка. Термин конырка, кынырка «небольшая речка, ручеек» для тюм. говоров реконструируется по топонимическим данным: Канырка, Кынырка, рр., прит. р. Тура (Тюм). В говорах сопредельного с Тюменским Тугулымского района Свердловской области зафиксирован термин конырка «маленький ручеек, родничок», ср.: Жажда уж замучила, сил моих нет, да на радость конырку увидала [CРГСУ Д 1996: 246]. Следы (хотя и не очень ясные) лексического использования топонима в тюменских говорах сохраняются в контекстном употреблении: Конырка как ручеек, маленькая речка, значит, у деревни (Тюм, Речкина).

Славянская версия этимологической интерпретации термина конырка основана на данных словообразовательного анализа, в результате которого вычленяется архаичная приставка ко(ка)- и корень -ныр-. Приставка ко(ка)- широко известна на всей славянской территории. Не раз отмечалось, что «узкие регионализмы … включают образования с архаичными приставками *ko-, *pa-» [Куркина 1981: 25], которые, считает Л.П.Михайлова, через идею движения развивают экспрессивно-оценочные оттенки [Михайлова 2004: 42].

Праслав. основа *-ныр- известна во многих говорах славянской территории. Русские народные говоры демонстрируют широкий круг гидрографических номинаций, включающих в свой состав корни -нор- // -нур- // -ныр-, ср. новг. ныркать «опуститься, спрятаться внезапно в яму», ныра, нырка обозначает действие по глаголу [Даль II 1989: 561], арх. конура «яма на болоте» [СРНГ XIV: 271], перм. нырок «речка, ушедшая под землю» [Полякова 1988: 115], сиб. норъ «омут, ямина под водой» [Даль II 1989: 554], в тюм. говорах ныр, нырок «выбоина, ухаб, яма», ср. Нырки – ухабы раскатисты (Тоб, Медведчикова). Туда есть дорога, дак стоко нырков! (Н-Тавд, Иска). Нырковата дорога, вся в яминах, идешь, ныряшь (Юрг, Дегтярева). До чё ныркяшша дорога – нырок на нырке (Н-Тавд, Мияссы).

В севернорусских и сибирских говорах свидетельствуются многочисленные префиксальные формы типа: отнорок «боковая нора, боковые проходы», подныр «подлаз, куда входят ползком», наныркнуть «на что-то наплыть, наткнуться», отныркнуть «уклоняться, отвиливать, уходить в сторону», отныръ «всякий ход или лаз, лазейка в бок, в сторону», заныр «действие занырнувшего куда-то» [Даль I: 610, II: 561, 445, 742], краснояр. конурка «маленькая прорубь» [СРГС II 2001: 31]. Ср. также данные, приводимые ЭССЯ: волог. kanura «глубокая яма в реке, яма на болоте», где *ka- является местоименной приставкой, а основа связывается с *nura, *nora [ЭССЯ IX: 143 - 144]. Наличие префиксальных форм позволяет поставить в один ряд с вышеназванными и геотермин ко(ка)нырка. В этом случае термин может рассматриваться, во-первых, как перенесенный, который предположительно мог быть известен и в материнских говорах с реконструируемым значением «яма, ямка, родник»; во-вторых, как термин инновационного характера, созданный во вторичных говорах по моделям, действующим в первичных говорах.

Но в том и в другом случаях очевидно, что в новых условиях термин используется в другом значении: не только для обозначения речных ям, но и рек с ямами. На наличие «ямных рек» на сибирских территориях указывает С.П.Васильева, но в этих случаях, отмечает исследователь, речь идет не просто о признаке, свойстве самой реалии, но о ее обозначении в связи с рыбным промыслом, т.е. «ямная река» - река с ямами, в которых собирается рыба [Васильева 2005: 196]. Однако характер географических реалий, обозначаемых термином конырка, свидетельствует о том, что промыслового значения эти объекты не имели: длина Конырки, извилистой мелкой реки с топкими берегами, едва достигает 19 км [Лезин 1995: 77]. Отметим также, что термин конырка ни на территории метрополии, ни во вторичных говорах в такой форме и с таким значением – «ямная река» - более нигде, судя по имеющимся источникам, не зафиксирован, хотя это и не исключает возможности его сохранения в качестве лексического архаизма (как и пага) на языковой периферии.

Если все же следовать исключительно славянской версии, то необходимо признать, что на тюменской территории реконструируемый термин конырка, во-первых, необоснованно расширяет свое значение по сравнению с урал. конырка, становясь обозначением реки; во-вторых, в дальнейшем получает несвойственную русской речи инициальную огласовку: кынырка < ка(о)нырка; в-третьих, русский термин активно встраивается в топонимию и географическую терминологию тюркского населения региона, ср. название татарского городка Кынырский (1607 г.), татарской волости Кинырской (1600 г.) в документах, составленных Г.Ф.Миллером [ИС II: 231, 187]. Эти обстоятельства свидетельствует о необходимости поиска этимона на тюркской базе.

Х.Ч.Алишина связывает название Кинырской волости с персидским заимствованием к?нар «край, берег, сторона», мотивируя этимологию тем, что «волость была расположена в верховьях Туры у самого края Уральских гор» [Алишина I 1999: 69]. В этой связи укажем и ряд собственно тюрк. соответствий, ср. тур. кен?ръ «сторона, борт, берег, поле» [Будагов II 1871: 138], сарт. кaeнар «сторона, берег, край, граница» [Радлов II 1889: 1074].

По данным Г.Ф.Миллера, в XVIII в. у Кинырского городка протекали две речки Кынырки, «которые обе впадают в Туру с северной стороны» [ИС 2000 II: 36]. Учитывая известный топонимический тезис о первичности гидронимного фонда, можно предположить, что мотивация названия городка, волости через значение «край, граница» является вторичной, обусловленной народноэтимологическими сближениями. В этом случае первичным становится речной топоним, который и требует этимологической интерпретации.

Этимологизация гидронима Кынырка, включающего тюрк. основу, оформленную рус. суффиксом, может быть осуществлена с привлечением общетюркских данных, ср., кроме приведенных выше, кар. кы?ыр, ком. кi?iр «кривой» [Радлов II 1889: 730, 1342], тоб. кыныръ «искривленный» [Гиганов 1894: 214], тоб. ?ы?ыр «кривой», ?ы?ыр й?л «крутая дорога» [Тумашева 1992: 140]. Географический фактор, учитывающий особенности реалии (извилистое русло рек), увеличивает верификационный потенциал тюркской версии, основанной на наиболее близком, тобольском, варианте – «искривленная, с искривленными берегами, извилистая речка».

Этимологическая интерпретация гидронимных фактов, формирующихся в зоне интенсивных языковых контактов, не может быть проведена без учета обско-угорских данных, проявляющихся в тюркских говорах региона, как было показано выше, в качестве субстрата или адстрата. В этой связи интерес представляют данные хант. ирт. конар, кoeнер «бедный, жалкий» [Кастрен 1849: 102], которые сопоставляются с общеугорским фондом, ср. коми-зыр. коньoeр «бедный, бедняжка», откуда рус. диал. конер, коныр со смещением ударения на второй или третий слог, при этом возможно не только oe > е, но и oe > ы [Cергеенко 1984: 102 - 103], ср. также вод. ke?yr, ke?yr «песчинка, мелкий песок, овсяная крупа» [Collinder 1955: 87]. Допустима, таким образом, и угор. версия коныр- < *kоnyr, ke?yr «мелкий, маленький». Такая версия не противоречит особенностям геореалии, кроме того, объясняет нарушение тюрк. сингармонизма в названии тат. волости: Кынырская // Кинырская. Слабая сторона угор. интерпретации проявляется в семантическом плане: значение «мелкий, маленький» для основы каныр- // кыныр- реконструировано, непосредственно в лексикографических источниках не засвидетельствовано.

Однако, будь то угорский или тюркский этимон, форма *kоnyr / *kynyr впоследствии уже на базе русского языка претерпела ряд изменений – произошла или контоминация с реконструируемым рус. *конырка, или народноэтимологическое сближение, хотя, впрочем, эти процессы в русских говорах могли проходить одновременно. Укажем, вслед за Т.Н.Дмитриевой, на рус. локализмы нырка, нырок, зафиксированные в рус. говорах на территории Тобольского, в тат. говорах – на территории Нижнетавдинского районов в значении «мелкая рыба, малек, маленький окунь»: рус. нырка, нырок < тат. ?iргi, нерке, нерге, нирга «малек, молодь, рыбья мелочь» (также тат. тюм. нерге «малек, молодь», см. Тумашева 1992: 158). В результате народноэтимологических преобразований тюрк. слово под влиянием рус. «нырять», по мнению Т.Н.Дмитриевой, приобрело форму нырка [Дмитриева 1981: 80, Дмитриева 1985: 72]. Логика русско-тюркских сближений позволяет предположить наличие подобных процессов тюркско-угорского характера, когда осуществлялось переосмысление угорского слова в тюркских говорах, позже – в русских.

Историко-диалектологический экскурс во второй и в третьей главах также преследует цель: выявить диалектную основу терминологической лексики, функционирующей в тюменских старожильческих говорах. Если исконный материал дает самый общий ответ о связях тюменской лексики с широким русским ареалом, то анализ заимствований (историко-диалектологический и этимологический) позволяет достоверно говорить о старожильческой терминологии как о севернорусской в своей основе.

Четвертая глава «Географическая терминология в языковом пограничье» посвящена вопросам синхронического контактирования. Горизонтальная стратификация ситуации языкового контакта, в отличие от предыдущей вертикальной, дает возможность выявить еще один тип ее манифестаций: пространство русских этнолектов, что позволяет проследить механизмы языкового контактирования, когда русский язык выступает не только в функции реципиента, но и донора.

Наблюдения за синхроническими процессами интегрирования и инкорпорирования, протекающими в условиях языкового пограничья, создают базу для исследования тенденций и направлений контактоиндуцированных сдвигов во взаимодействующих геосистемах.

Вычленение двух стратов – эндемического и экзонимического, - верифицированное в системе историко-диалектологического и этимологического анализа, позволяет поставить вопросы: 1) о способах интеграции двух указанных систем в рамках заимствующего языка; 2) о направлении интеграционных движений в системе диалектной географической терминологии. Решение вопросов лежит в плоскости наблюдаемых синхронических процессов, хотя результаты синхронического наблюдения могут быть экстраполированы и в диахронию.

Исследованию поставленных вопросов посвящен первый раздел четвертой главы «Исконно русская и заимствованная географическая терминология тюменских старожильческих говоров: процессы интеграции». Как показали наблюдения, интегрирование иноязычной географической терминологии в систему исконно русской, сопровождающееся адаптацией слова по формальным и семантическим основаниям, осуществляется двумя способами: 1) включение отдельных элементов языка-донора в принимающий язык и 2) перенесение правил их функционирования в язык-реципиент. Первый способ соотносится с заимствованием, второй – с трансференцией. При заимствовании изменения касаются иноязычного слова (или группы слов), попадающего в чужую языковую среду. Встраиваясь в эндоглоссную систему языка-реципиента, заимствование оказывается втянутым в новые системные отношения, которые собственно и обусловливают судьбу слова в заимствующем языке. При трансференции изменения охватывают область системных отношений заимствующего языка, при этом степень трансферентного воздействия напрямую связана с интенсивностью языкового контактирования: чем больше число заимствований, тем более выражены трансферентные проявления в языке-реципиенте.

Адаптационные изменения в области формальных признаков тюменской экзоглоссной геотерминологии - фонетических, морфологических, словообразовательных – неоднократно становились предметом изучения сибирских диалектологов и топонимистов, хотя всестороннего освещения все еще не получили. Многочисленные исследования, проводимые в области севернорусской геотерминологии и топонимии, показали, что основным средством интегрирования заимствованного географического термина в исконную систему становится суффиксация. Именно суффикс, подчеркивает И.И.Муллонен, и является тем механизмом, который «применяется как некий адаптор», вводящий иноязычное слово в систему однотипных исконных [Муллонен 2000: 14]. Говоря о фонетической и морфологической адаптации слова, следует иметь в виду его широкое варьирование, источник которого можно усматривать в различных языковых предпочтениях, в ориентации не только на внутренний (язык-реципиент), но и на внешний (язык-донор) источник.

загрузка...