Delist.ru

Взаимодействие слова и пространства в русской литературе второй половины XVIII века (15.07.2007)

Автор: Зверева Татьяна Вячеславовна

Сакральный характер фееричных представлений подтверждается и тем, что во время их проведения устанавливалась традиция раздачи «хлеба» и «вина». «Преломление» хлебов и вкушение вина восходит не только к имперскому дискурсу (Д.Зелов), но и к евхаристии. В составе фееричных празднеств символика разделения хлеба получает новую интерпретацию: «тело Господне» подменяется «телом Государства». Причащение к «хлебу» и «вину», таким образом, знаменует собой акт причащения к «телу Власти», в результате чего и осуществляется «теологическое» единство части и целого.

Фейерверки XVIII столетия проецируются во множество текстов («надпись на иллуминацию», «проекты иллуминаций», «описания иллуминаций», специальные пояснительные брошюры, в которых была представлена вся эмблематика фейерверка, тексты технического характера, обеспечивающие реализацию зрелищного проекта, газетные сообщения о ходе фееричного праздника и т.д.). Ограниченный временем сгорания, праздник стремится увековечить себя во множестве вторичных «текстов».

Первичная функция всякой «надписи» – пояснение, комментарий к огненным сюжетам. Однако если первоначально «надпись» являлась текстовым эквивалентом «зрелища», то после завершения праздничного действа она утрачивала свой исходный статус. Приуроченность «надписи» к времени «иллуминации» делает ее одним из самых эфемерных словесных жанров в истории культуры. Уникальность подобных текстов как раз и заключается в том, что они разделяют «судьбу» фейерверка.

В дальнейшем жанр «надписи на иллуминацию» функционирует в пределах совершенно иного контекста и начинает восприниматься в качестве редуцированного варианта оды. Соответственно, оказывается полностью утраченной первичная функция данного жанра. После завершения праздника «надпись» обретает иную – мнемоническую функцию: она уже не является воспроизведением Текста в его феноменологической полноте, она – всего лишь знак, метонимически этот Текст замещающий. Вторичная функция данного жанра – напоминание об иллюминации.

Словесный план в «надписях» является сопровождением плана огненного. В этом случае можно говорить об изоморфности Слова и Света (=Огня). Категория света – одна из важнейших в системе русской культуры XVIII века. Само терминологическое обозначение эпохи (Просвещение) было напрямую связано с концептом ‘свет’. В данном аспекте иллюминации становятся буквальным воплощением Просвещения – идеи Света, преображающего мир. Существенно, что понятие illuminatio было введено Августином. Речь в данном случае, однако, шла не о внешнем огне, а о внутреннем свете. Этот внутренний свет имеет ту же основу, что и божественный, но пребывает не в универсуме, а в душе. XVIII век явился возрождением ослепляющих огненных пророчеств.

По своей внутренней сути «иллуминационное» слово оказывается ближе всего к так называемому «онтологическому» звучанию Слова. Ода светоносна в метафорическом смысле, «иллуминация» – в буквальном. Запечатленное «надписью» слово – это слово, не утратившее связи с породившим его Светом. Слово в «надписи» обнаруживает свою исконную свето-звуковую природу. Именно в пределах данного жанра нашла свое отражение взаимообусловленность ‘сияния’, ‘блеска’, ‘света’, ‘яркого звука’ и ‘мысли’, т. е. тот синкретический характер Слова, о котором впоследствии мечтали романтики и символисты. Подобная нерасчлененность (синкретичность) как нельзя лучше характеризует раннюю стадию формирования нового искусства.

Изоморфной фейерверку является не только поэтическая надпись, но и гравюра. Воспроизведенный на гравюре «фееричный текст» обретал право на дальнейшее существование, как бы преодолевал присущую ему эфемерность. На гравюре, как правило, изображался не только сам фейерверк, но и окружающий его антураж – пирамиды, статуи, вензеля, надписи и т.д. Визуально фейерверк существовал в двуедином пространстве – в идеальном пространстве гравюры и в реальном пространстве, отмеченном движением времени.

На первый взгляд, гравюрный вариант иллюминации вторичен по отношению к «живому» действу. Однако существуют достаточные основания для того, чтобы признать гравюру в качестве ведущего «жанра». Мы полагаем, что именно гравюры воплощают присущие XVIII столетию представления об идеальном пространстве. Действительные иллюминации в силу самого разного рода причин (технических, погодных) уклонялись от первоначального сценария. В гравюрах же получал непосредственное отражение идеальный план фейерверка. Именно здесь с наибольшей отчетливостью очерчивались параметры идеального пространства: статичность, симметрия, соразмерность.

Таким образом, и торжественная ода, и надписи на «иллуминацию» восходят к особому типу слова, ориентированного на постижение эйдетической (идеальной) сущности явлений, преображение существующего порядка вещей. Язык русской поэзии XVIII века – это язык Власти. Дело не только в том, что государственный пафос объемлет поэзию этого времени, и литература становится сферой приложения официальной идеологии. Здесь, прежде всего, сказывается установка на овладение пространством и подчинение его Языку. Как показала Р.Лахманн, уже Феофан Прокопович стремился к построению такого пространства, в котором «общественное, частное, религиозное коммуникативное поведение предстает как управляемое, как подвластное управлению риторикой». Мир всецело оказывается во власти словесной стихии.

Образ пространства в человеческой культуре связан с определенной системой представлений, которую вырабатывает та или иная историческая эпоха. Человеческое зрение исключает из сферы видения то, что располагается за границей культурного космоса. Задача классицизма сводилась не только к созданию образа вневременного неподвижного пространства, демонстрирующего окончательную победу космоса над хаосом. Эпоха Просвещения формирует и «сферу слепоты»: недоступными описанию оказываются прогоревшие иллюминации и разрушительные наводнения; поэтические тексты XVIII века не несут «следов» лиссабонского землетрясения и знаменитых петербургских пожаров. Именно природные катаклизмы обнажали пространство, над котором не властны ни империя, ни поэтическое слово.

Во второй половине XVIII столетия все более становится очевидным, что у мира есть свой собственный голос. Мы имеем в виду наличие реальности, обладающей своей собственной логикой, которая принципиально несводима к языку. Если в первой половине столетия обнаруживается господство языка над пространством, то с 1770-х гг. само пространство оказывает существенное воздействие на поэтический текст. Оно вырывается из-под власти языка, обретая самостоятельный онтологический статус.

Во второй главе диссертационного исследования («Образ пространства в одах М.В.Ломоносова») поставлен вопрос о «первичных» пространственных ощущениях, не зависящих от официального языка эпохи. В истории всякой культуры неизбежно наступает момент, когда «пространственные интуиции» начинают «улавливаться» языковыми формами, несмотря на то, что само пространство детерминировано языком.

Данная глава состоит из трех параграфов, первый из которых («Архитектоника ломоносовской оды») обращен к «официальному» образу пространства, а второй («Пространство «зыби»: мотив воды в творчестве М.В.Ломоносова») и третий («О принципиальной двухчастности «Оды, выбранной из Иова» М.В.Ломоносова») – к тому «тайному» языку пространства, который подготавливает грядущие изменения культурной парадигмы. В задачи настоящей части работы входит описание переходной стадии культуры, когда поэтическое сознание еще не направлено на темпоральные объекты, поскольку эти объекты еще не существуют, они представлены «первичными ощущениями», которые только впоследствии найдут свое завершение в слове.

В первом параграфе торжественная ода М.В.Ломоносова рассмотрена с точки зрения ее «взаимодействия» с архитектурой Петербурга. Сама постановка вопроса о соотношении пространственных и словесных видов искусства оказывается актуальной для эпохи классицизма, проникнутой духом пространства.

Ориентация культуры на пространственную парадигму сказалась не только в строительстве Петербурга, города, который, как известно, был изначально задуман как воплощение идеальной пространственной структуры. Господство архитектуры оказало влияние на различные виды искусств, в том числе и словесное. Для человека эпохи Просвещения статусом подлинной реальности обладает лишь явленное, то, что находит свое непосредственное во-площение в пространстве. Здания, храмы, монументы – и есть те «столпы», на которых зиждется классицизм. Это зримые и весомые доказательства того, что данный мир есть и что он может быть развернут в пространстве.

В системе ломоносовского творчества возникает изофункциональность оды и здания. Ода выстроена в соответствии со строгими законами архитектонического целого. Мы показали, что в основании архитектурных ансамблей и литературных текстов лежат единые принципы, восходящие в свою очередь к мировидению эпохи. Пространство ориентировано на воплощение идеи вечности и неизменности. Внутренние механизмы, лежащие в основе архитектонической организации текста, восходят, в конечном счете, к скрытой конфигурации мира. За очерченными, предельно выверенными формами пространства усматривается та «воля к порядку», которая предопределила специфику века Просвещения. Архитектура противостоит порождаемой временем энтропии. Однако всегда следует помнить, что, чем сильнее устремленность к форме, тем трагичнее лежащее в основе этого стремления осознание того, что мир лишен твердых начертаний.

Образы пространства, культивируемые той или иной эпохой, как правило, не совпадают с подлинной реальностью. Более того, сам текст является не чем иным, как формой преодоления этой данности – неоформленного и стихийного мира, стоящего за пределами поэтической реальности. За строгими формами ломоносовской оды скрывалась темнота первозданного мира. «Здание» оды покоилось на крайне неустойчивом фундаменте. Твердь возводимого Петербурга противостояла зыбким и дрожащим очертаниям Невы, постоянно напоминавшим об истинных истоках Нового времени.

Второй параграф ориентирован на «деконструкцию» одического пространства.

Л.В.Пумпянским был отмечен следующий любопытный факт: тексты XVIII века в силу не совсем ясных причин не несут в себе памяти о петербургских наводнениях. Строительство первого русского флота, «начертание во влаге Петрова града», поиски новых морских путей и «проходов», водные каналы, знаменитые фонтаны – всё это не что иное, как отражение борьбы человека с водной стихией, которая не только была «изнанкой» каменного Петербурга, но и олицетворяла «изнанку» мира как такового, напоминала о первичном Хаосе. Одним из первых поэтических текстов, посвященных покорению водной стихии, является «надпись» Ф. Прокоповича «На Ладожский канал».

Мотив преодоления водной стихии становится одним из ведущих мотивов в поэзии М.В.Ломоносова. Показательно, что победы русского флота в его одах описываются не только как военные. Флот, созданный гением Петра, сокрушает не столько близлежащие морские державы, сколько саму морскую стихию.

Покорение воды всегда сопряжено в творчестве Ломоносова с преодолением Хляби как некоей изначальной неустойчивости бытия. Оппозиция хлябь/твердь не только определяет ценностные параметры поэтической реальности, но и отделяет прошлое от настоящего. При этом «влага», «зыбь», «пучина», «бездна», как правило, соотнесены с прошлым России, уже окончательно преодоленным. Как только речь в тексте заходит о настоящем (=идеальном) моменте, так тотчас же исчезают мотивы текучести и изменчивости, неизменно сопровождающие водную тему. «Ясные» и «тихие» воды ломоносовской поэзии были олицетворением подлинной Натуры.

Экзистенциальное беспокойство субъекта перед текучестью и вечной изменчивостью окружающего его бытия нашло свое отражение в желании приостановить движение временного потока. Противостояние воде – есть противостояние Времени, под знаком которого проходил век Просвещения. В поэзии Ломоносова рождались идеи, в целом созвучные просветительскому пафосу эпохи. Природа должна быть пересоздана, лишь в этом случае она обретает свойства подлинности. Вода наполняется позитивным смыслом, только будучи покоренной, чудесным образом изменившей свое природное течение: «О полны чудесами веки! / О новость непонятных дел! / Текут из моря в землю реки, / Натуры нарушив предел!», «“Великой в похвалу Богине / Я воды обращу к вершине: / Речет – и к небу устремлю”». Изменение течения реки – это в первую очередь попытка изменить однонаправленный ход времени, преодолеть его линейность.

Борьба со временем – основная составляющая всякой абсолютистской культуры, ее исходная онтологическая функция. Воля к власти, неотделимая от форм монархического правления, отнюдь не сводится к покорению пространства. Всякая Империя претендует на высшую власть – власть над временем. Значимо, что в творчестве поэтов-классицистов проблема времени всегда опосредована. Эпоха Просвещения «уклоняется» от описания «временны» параметров пространства.

Таким образом, в системе русской культуры XVIII века обнаруживаются особые темы, не получившие своего воплощения непосредственно в слове. Постановка данного вопроса адекватна по отношению к литературе XVIII века. Невысказанное – такая же равноправная часть культуры, как и то, что сказано и сделано ею. Здесь следует говорить не об отсутствии языка, а о его «тайном» присутствии, его тесной связи с тем, что высказывается.

В 3 параграфе («О принципиальной двухчастности «Оды, выбранной из Иова» М.В.Ломоносова») поставлена проблема «до-словесных» структур.

Уникальность данного ломоносовского текста заключается в его «выбранности». Ода состоит из двух частей: текстовой и за-текстовой, при этом вторая, безусловно, является не менее важной. С точки зрения поэтической структуры, это один из самых новаторских по своей природе текстов, а все значение «выбранной» формы станет видимым только в условиях последующей – романтической – культуры.

В за-текстовом пространстве ломоносовской «Оды» осталась едва ли не самая важная в смысловом отношении часть – вопрошание Иова, его «дикие слова», разрушающие структуру ветхозаветного космоса. Сфера вопрошания – это сфера неупорядоченного мира, ибо всякий вопрос на мгновение выводит мир из состояния равновесия. Ответ – отсечение альтернативной реальности и возвращение мира к его исходному состоянию. «Невыбранное» указывает на наличие иной, иррациональной логики, в сфере которой обнаруживается бессилие рационализма. В открытии этого за-предельного (до-словесного) мира и заключался важнейший смысл «Оды».

Вместе с тем, классицизм живет верой в то, что Сущее способно обрести себя в Слове. Данный тезис связан с эпохальным пониманием пространства как непреложного устойчивого порядка вещей. Мыслимое как статическое пространство находит свое воплощение в таком же статическом неподвижном слове. Результатом подобного понимания ‘слова’ и ‘вещи’ становится то, что в 40 – 60-е гг. XVIII века в условиях русской культуры устанавливается известное равновесие между реальностью и текстом: в мире нет ничего, чего бы не было в языке, и, напротив, в языке нет ничего, чего бы не было в мире. Эта принципиальная «переводимость» ‘языков’ – свойство «классической» эпохи, ориентированной на словесное выражение смысла. Русская словесность верит в свою возможность быть «местом», в котором пространство обретает свои вечные очертания.

Именно с этим связано стремление про-говорить и до-говорить, характерное для XVIII столетия в целом. Вплоть до второй половины XVIII века в русской поэзии царствует это проговариваемое слово. Откровенность отрицательных персонажей может показаться чрезмерной и искусственной читателю, принадлежащему иной эстетической системе. Весьма показательна в данном аспекте трагедия А.П.Сумарокова «Димитрий Самозванец». По меткому замечанию И.З.Сермана, злодеи Сумарокова знают, что они злодеи. Саморазоблачение зла – необходимое условие всякой классицистской трагедии. Как нам кажется, дело здесь в свойственной веку инерции языка, всегда стремящегося выговориться до конца. И Димитрий Самозванец А.П.Сумарокова, и Тарас Скотинин с госпожой Простаковой Д.И.Фонвизина не в состоянии молчать, поскольку всецело погружены в стихию проговариваемых смыслов. Очевидно, что для классицистской эстетики вполне приемлемо следующее правило: если явление действительно существует, то непременно существует и слово, это явление обозначающее. Нет, и не может быть реальности «по ту сторону» текста. В соответствии с этой исходной эстетической посылкой сокровенное становится откровенным, внутреннее – внешним.

Вместе с тем в истории всякой культуры неминуемо наступает время, когда происходит встреча с иным Словом – Словом, которое не договаривает, умалчивает, а, говоря или высказывая, указывает на присутствие каких-то иных, не проговариваемых смыслов. С точки зрения последующего (романтического) этапа литературного развития, реальность непереводима на язык поэтического текста. Сущее всегда избыточно по отношению к Слову. Вещь утрачивает свою «хору», а между миром и словом образуются скорее отношения изоморфности, нежели эквивалентности. В «Выбранной оде» М.В.Ломоносова впервые намечен отказ от проговаривания. Именно здесь возникают условия для разрушения формативной функции слова. Недоговоренность оды разрушает риторику как таковую, всегда ориентированную на словесное выражение смысла. Подлинная история Иова располагается за пределами текста.

Обнаружение реальности, стоящей по ту сторону слова, было важнейшим итогом «ломоносовского периода» русской литературы. Но для того, чтобы эта реальность стала непосредственным объектом поэтической рефлексии, потребовалась перестройка всей системы субъектно-объектных отношений.

Третья глава диссертационной работы («Телесный код русского классицизма») посвящена онтологии тела в классицистком дискурсе. Постановка данной проблемы обусловлена тем, что «язык тела» относится к сокровенному языку любой эпохи. Подлинность времени всего более раскрывается в подлинности телесных жестов. История культуры – это не в последнюю очередь история различных объективаций тела. В силу самого разного рода причин русская культура не знала той космизации тела и отелесивания космоса, о которых писал в своих работах М.М.Бахтин. XVIII век характеризуется внешним отсутствием телесного символизма, «табуированностью» тела. Парадокс, однако, заключается в том, что эпоха Просвещения, тем не менее, замкнута на проблеме тела: культура данного периода обнажает свою телесность тем, что тщательно скрывает ее. Условием «тайного» присутствия тела является фигура умолчания. Мы посчитали необходимым выявить те причины, вследствие которых тело оказывается исключенным из зоны видения.

Русская культура второй половины XVIII века осуществила переход от вне-телесного восприятия мира к телесному, в результате чего была не только преодолена абсолютная дистанция между человеком и миром, но и определена новая перспектива взгляда. Данная проблема рассматривается в первом параграфе «Чувство телесности в творчестве поэтов-классицистов (В.К.Тредиаковский, М.В.Ломоносов, Г.Р.Державин)».

Классицизм лишен античной веры в пластически-телесное оформление мира. За волей к форме скрывается трагическое неверие эпохи в способность бытия (в том числе и телесного) быть. Петербург, явившийся символом эпохи, – всегда лишь усилие формы по направлению к бытию, но никогда не само бытие. Изначальная неустойчивость Петербурга в пространстве, его пребывание вне места и составляют суть новой мифологии. Классицизм есть отражение безграничной веры в возможность формы, но за этой безграничной верой таится и величайшее сомнение в возможности ее существования. «Воля к форме» является, таким образом, оборотной стороной страха перед изначальной бесформенностью мира.

Телесные аффекты находятся за пределами изображения в произведениях писателей-классицистов. Тело погружено во тьму Близкого, неразличимого на данном этапе историко-культурного развития.

Присутствующие в поэзии М.В.Ломоносова жесты менее всего соотносятся с реальной пластикой образа. Более того, они вообще не принадлежат области телесного в привычном понимании. «Авторское тело» исчезает во Взгляде. В результате подобной «регрессии» предлежащая реальность оказывается принципиально недоступной для непосредственного чувственного восприятия: автор как бы не обладает опытом телесной жизни в тексте. Не случайно предметом изображения в торжественной оде всегда является предельно удаленный мир: «Воззри на света шар пространный, / Воззри на понт, Тебе подстланный, / Воззри в безмерный круг небес».

Соответственно можно говорить об особом, принципиально не телесном, характере зрения, представленного в оде. Несмотря на то, что слова «взирать» «воззри», «взор», «око» являются едва ли не самыми употребительными в поэтическом словаре Ломоносова, речь здесь, однако, не идет о привычных для современного читателя формах телесного зрения. Речь скорее идет об особом активном зрении, основная функция которого – воздействовать на окружающую реальность. Ода Ломоносова – исключительное господство Взгляда, который не столько видит, сколько овладевает пространством. В этом очерчивании пространства усматривается архаическая функция взгляда, неизбежно присваивающего себе обо-зримое.

Несмотря на то, что в оде постоянно декларируется открытость пространства взгляду, оно никогда не приближено к воспринимающему его субъекту. Специфика ломоносовского зрения заключается в том, что оно не столько приближает, сколько удаляет читателя от чувственно-осязаемой реальности. Объект созерцания всякий раз задан, но никогда не дан в опыте телесного познания. Даже в том случае, когда Ломоносов подключает «близкое зрение» и абстрактные картины сменяются предметным и более детальным изображением, близкое пространство по-прежнему остается недоступным для пластического восприятия. Принцип панорамного изображения, занимающий исключительное место в ломоносовском творчестве и являющийся отличительным признаком одического жанра, – это экспансия зрения, наименее чувственного из всех органов чувств. В то же время в оде почти отсутствуют слуховые впечатления, и, конечно, в ней совсем нет места для впечатлений осязательных и обонятельных. «Зона касания» – это terra incognita, та сфера, пересечение границ которой знаменует собой кризис классицизма. Важно, что из пространства классических текстов навсегда изгоняются чувства обоняния и осязания, которые в силу своей ментальной природы открывают возможности для самого интимного диалога между человеком и миром.

Вместе с тем в торжественной оде иногда встречаются описания близкого пространства. Однако, во-первых, подобные описания не занимают существенного места в составе данного жанра, их присутствие – скорее исключение, которое является подтверждением более общей закономерности. Во-вторых, картинам «близкого» свойственна совершенно иная функциональность. Как правило, эти картины являются воплощением образа преходящего мира, находящегося во власти времени.

Принципиальная бестелесность мира есть необходимейшее условие его вечности. Мир ставшего (явленного, материально воплощенного) – это мир, подверженный неминуемому телесному распаду, обреченный быть знаком все разрушающего хода времени. Только не-явленное, лишенное какой бы то ни было телесной оболочки, обладает, с точки зрения человека рационалистической эпохи, подлинным онтологическим статусом.

загрузка...