Delist.ru

Патриарх Никон и его наследие в контексте русской истории, культуры и мысли: опыт демифологизации (15.06.2007)

Автор: Шмидт Вильям Владимирович

Также, отмечается, что мотивы действий людей, нюансы социальной и исторической практики адекватно объясняются, если они выводятся не только из исторического и социального детерминизма, но и из систем верований, трансцендентно-трансцендентальных, социокультурных парадигм, а анализ письменных источников дает представление о мировидении социальных групп (страт) и их самосознании, статусных различиях и имущественной дифференциации внутри этих групп и т.д., а также позволяет вычленить и сформировать понятийно-категориальный аппарат картины мира (подробнее см. – Приложение 2) в случае применения аутентичного ей методологического аппарата.

Доказывается, что характерными особенности и чертами ортодокс-славянской и ее составляющей – славяно-русской картины мира являются:

1) иконично-софийный символизм картины мира, в которой онтос непосредственно увязан, если не равен Логосу, и именно Его «восходяще-преобразующей» активностью задаются аксио-, гносео- и праксео-матика всей системы отношений в картине мира. Онто-Логос (онто-логия как учение о Логосе, т.е. постижение бытийных явлений сущего) своей бинарной христо-антропо-центричной сущностью задает две возможные предметно-гносеологичские области – самостоятельные отрасли знания: по линии христо-центричности – богословие (дескрипция об атрибутивных качествах Бога – катафатическое и апофатическое бого-словие [семантически в ортодокс-славянской традиции термин «теология» как Тео-Логос – сущее-сущее некритичен]); по линии антропо-центричности – философию как совокупное гуманитарно-естественнонаучное знание.

2) Основополагающим в системе христианской метафизики и ее социальной детерминанты является утверждение первичности христоцентричной модели над моделями антропо- социо- центричными и проч., что не маловажно, если учесть что славянская азбука с ее глаголическим кругом (впоследствии заменен кириллицей) кодирует не только религиозно-философское, но и естественнонаучное знание и является многофункциональной семиотической деифико-иератической системой, задающей «матрицу»-модель тео-антропо-центрической Вселенной – гармонизированного Божественного миропорядка. По мере приобщения к этой бытийно-развернутой Премудрости, в которой низшее предстает целостным образом высшего, выявляется его сокровенный смысл – человеческое сознание открывает для себя такой способ постижения реальности, который объединяет в одно целое сущностную углубленность и интуитивную непосредственность восприятия – онтологию и эстетику.

3) В отличие от западноевропейской традиции в истории славяно-русской культуры практика внутреннего делания характеризуется активной вербализацией (богословская, философская, аксиологическая и социально-политическая мысль, а не только переводы, как было ранее) лишь с середины XVI–XVII вв..

С целью аутентичного понимания наследия греко-восточной, славяно-русской цивилизации вводится понятие славяно-русской ортодоксальной философии, качественной особенностью которой является гетерономность системе православного богословия. Поскольку академическая философия как системное явление требует задания в-себе-непротиворечивой оригинальной модели при достаточности оснований и, учитывая при этом, что «единственно логической теории достаточно», чтобы признавать наличие онтологии универсума и его рассматривать, исходя из системного определения философии как само-по-себе явления (концепт – получить знание о способах и логике бытия мира и о методах познания способов и логики бытия мира; структура – определенный тип философской рефлексии, которая есть собственно философско-спекулятивные способы размышления, выражающиеся в дискретных понятиях; субстрат – всеобщее), имеются достаточные основания для задания собственно системы славяно-русской ортодоксальной (православной) философии как оригинальной философской системы.

Основные составляющие этой оригинальной философии детерминируются компонентами собственно системы философии, включая логику, а она сама выступает субстанцией системы славяно-русской ортодоксальной философии как фундаментальное совокупное знание (софийно-иконичный деифико-иератический славяно-русский алфавит [язык] задает оригинальную модель-структуру картины мира, конституируя ее содержание). Таким образом, система славяно-русской ортодоксальной философии будет выражаться формулой m(s) = . Исходя из этого задаются возможные модели славяно-русской ортодоксальной философии:

1. Онтологическая система: концепт – установление сущности, смысла и логики бытия; структура – онтологическое отношение; субстрат – общий план и процессуальная форма тотальности сущего и бытийного (тварного). Вариативность концепта онтологической системы провоцирует существование разных подсистем славяно-русской ортодоксальной философии – богословской (теологической), антропологической, натуралистической и т.д.

2. Эпистемологическая система: концепт – познание законов бытия (сотворенного); структура – гносеологическое отношение; субстрат – познавательное качествование тотальности бытия. Вариативность структуры эпистемологической системы провоцирует существование различных подсистем славяно-русской ортодоксальной философии – логической, нарративной, диванаторной и т.д.

3. Аксиологическая система: концепт – вычленение-установление ценностей системы сущее-бытийное; структура – оценочное отношение; субстрат – идеал и должное тотальности бытия. Вариативность концепта аксиологической системы провоцирует существование разных подсистем славяно-русской ортодоксальной философии – этико-богословской (теологической), этико-политической, реконструктивной и т.д.

Из данной теоретической модели видно, что выделяемые системы пересекаются частью своих объемов в силу специфики философского знания, где между областями исследования нет непроницаемых границ, и могут порождать различные конструкты, в которых возможно аутентичное рассмотрение наследия, созданного в славяно-русской картине мира и Православной цивилизации. В связи с этим также очевидно, что системно-философские конструкты «картезианской» картины мира, бытующие и в настоящее время с их дескриптами как-то «религиозно-философская», «философско-богословская» мысль, «религиозная философия» и т.д., как подвид идеалистических философских систем, признаны адекватными (критичными), по сути, быть не могут.

Комплексный анализ документальных (архивные и опубликованные) материалы; литературных памятников – жития и сочинения непосредственно Патриарха; историко-статистические описания (описи монастырей с их ризницами, библиотеками и архивами) и т.д. в контексте их социокультурного бытования, дает основание утверждать, что в середине XVII в. произошел один из мощнейших цивилизационный конфликтов католико-протестантской Европы и православной Москово-Ромейской Руси (, что имеет и косвенные подтверждения), следствием которого стал внутренний институциональный конфликт государства и Церкви, Царя и Патриарха, приведший к разрушению «симфонии» властей, социокультурному, гражданско-политическому и церковному расколу. Этот сложнейший многоуровневый процесс все еще не нашел своего осмысления и маркируется «Судным делом» Патриарха Никона и его «церковной реформой», приведшей к расколу.

Сопоставление образующих «большое» «Судное дело» источников, т.е. ф. 27. Д. 140. Ч. 1, 5, 6, 7, 9, 10 (всего – 284 ед.); ф. 27. Д. 140а. Ч. 1, 2, 3, 4 (всего – 126 ед.); ф. 27. Д. 140б. Зап. 1 (всего – 10 ед.); дела-единицы из ф. 27 (всего – 13 ед.); ф. 142. Оп. 1 (всего – 10 ед.); ф. 135. Отд. III. Разд. I (всего – 2 ед.); ф. 188. Оп. 1. Ч. 2 (всего – 6 ед.); ф. 1895. Оп. 8, 9 (всего – 10 ед.); ф. 1441. Оп. 1, 5, 6 (всего – 7 ед.), хранящимися в РГАДА, и опубликованных материалов, представляет следующий результат (Приложение 5. Раздел I. – I.6: РГАДА) – из общего числа в 468 ед. опубликовано:

Собрание Государственных грамот и договоров – опубликованные 18 документов соответствуют 3 единицам.

Собрание узаконений Российского государства – наиболее ценными являются 20 грамот, относящихся к досудебному периоду Патриарха Никона; к «Судному делу» относится 10 документов.

Акты юридические представляют 11 документов и 16 упоминаний о Патриархе на протяжении 4 и 5 тт. .

Дополнения к актам историческим также представляют 6 наиболее ценных документов, относящихся к досудебному периоду, и 8 документов, относящихся к «Судному делу», также имя Патриарха упоминается в 31 документе в 3 – 8 тт..

Ламанский В.И. из материалов обширного делопроизводства Тайного приказа опубликовал в «Записках…» часть документов о Патриархе – всего 37 документа, соответствующих 11 единицам фондов РГАДА; из них Гиббенет дублирует 1 документ, Штендман – 1 документ.

Штендман Г.В. опубликовал 18 документов из разных единиц. Остальные 33 документа, не согласующиеся с описью материалов РГАДА, извлечены им из той части «Дела», которая хранилась в Московской Синодальной библиотеке; из них Гиббенет дублирует 4 документа, Ламанский – 3 документа.

Гиббенет Н.А. опубликовал 127 документов, извлеченных из разных единиц; из них у Ламанского дублируется 1 документ, у Штендмана – 6 документов. При этом, в отличие от Ламанского и Штендмана, Гиббенет не только занимался архивной работой, разбирая и устанавливая последовательность документов в их хронологической последовательности, но и, что является, пожалуй, самым важным, реконструировал и воссоздал «живую» историю «схоластики судного действа» над Патриархом Никоном, после чего рассуждения таких именитых историков–государственников, какими являются С.М. Соловьев, Н.Ф. Каптерев, А.В. Карташев и их последователи, приобретают черты исторической фальсификации.

На замечания, сделанные Гиббенетом Соловьеву о некорректности его суждений и выводов, последний ответил: «Чтобы исправлять, надо ворочаться двести верст назад, – не стоит» .

В целом же, с конца XVII по начало XX в. собственно с материалами «Судного дела» Патриарха Никона были знакомы лишь: Паисий Лигарид, Симеон Полоцкий, Н.М. Зотов, П.М. Строев, Н. Новиков, М.А. Оболенский, В.И. Ламанский, П.П. Пекарский, Н.А. Гиббенет, Г.В. Штендман, А.Н. Муравьев, митрополит Макарий (Булгаков), С.А. Белокуров, С.В. Михайловский (Спасовоздвиженский); исследование и тематическую публикацию источников вели Н. Новиков, В.И. Ламанский, Г.В. Штендман и Н.А. Гиббенет. При этом, наследие Патриарха Никона отечественной традиции было практически, если не сказать абсолютно, неизвестно.

В источнике, каким является «Житие», а также примыкающим к нему источникам как геральдическая эмблема Патриарха – его герб, письма к Вселенским Патриархам накануне суда и разрешительные грамоты от них, литературные произведения и мемуарная литература, представленная в материалах записках дьякона Павла Алеппского, голландца Николааса Витсена, барона А. Мейерберга, английского капеллана Коллинса, архидиакона Кокса, дипломатов Ф.Х. Вебера и Х. Валера, а также А. Кияйкина (рассматриваются во второй главе III раздела) Патриарх Московский и всея Руси Кир Никон, в сравнении с позиционированием его образа в «официально»-публицистической истории, не говоря о пропагандистско-полемической старообрядческой, предстает как человек, которому было суждено нести бремя ответственности за полноту Православия и окормлять общество и государство как «Божью ниву» – «... столп благочестия неколеблемый знаем бысть, и Божественных и священных канон оберегатель искуснейший, отеческих догмат повелений же и преданий неизреченный ревнитель, но заступник достойнейший… яже благосоветнее приняв многими и тмочисленными печальми и нуждами себе усмири и... яко злато в горниле искушен бысть…» (из грамоты Константинопольского Патриарха Иакова).

Никон – человек благочестивой жизни, ищущий, прежде всего, угождения Богу, все свои силы отдающий Ему в служении и надеющийся видеть такое же служение в других – быть не только по имени христианином, но и на деле. С таким мироотношением он проходит все периоды своей жизни: от первоначальных занятий по чтению св. отцов и опыта монастырского послушничества до смиренного несения креста в Патриаршем служении и последующем монастырском заточении; в таком умонастроении он подходит к соучастию человеческому горю и страданиям, к пониманию православной царской власти и требованиям к ней в долженствовании христианскому идеалу, положению Церкви в государстве и мере их ответственности в мире и за Вселенную в совокупности и по отдельности. И если вершиной жизни человека является момент перехода от дольней кратковременности к горней вечности, то, рассматривая образ Никона, можно сделать лаконичный вывод: величие человека – в его делах, когда он в сердечном сокрушении, с верой и упованием восходит к Горнему, благообразно и правильно рассуждая о даруемых ему свыше явлениях и природы, и социальной жизни, и религиозно-мистических видениях, когда все помыслы и дела свои он мерит заповедью Божьей и образом служения Христа, являемым в Евангельском слове, и поэтому в торжественном предощущении Горнего говорит: «… Да что суть гордость наша, еже писаное совершаем делом. Отступися от зла, сотвори благо, се ли … гордость?».

Совокупность фактов жизни Патриарха в их образцовых моделях – период монашеского делания в Анзерском скиту Соловецкого монастыря углубил у Никона осознание и переживание мистического; период игуменства в Кожеезерском монастыре совершенствовал его умение духовного руководства братией в делах устроения жизни обители и духовного спасения; период наместничества в Ново-Спасском монастыре в Москве развил умение принимать на себя грехи обиженных и заблудших и ходатайствовать об их разрешении и прощении, быть приятным собеседником, духовным наставником и мудрым советчиком; период архипастырства дал образец бескомпромиссного устроителя и политика как в делах церковных, так и, по необходимости, делах государственных, попечителя о Церкви и ее пастве, которые, в духе исповедуя Истину, живут в государстве и исполняют мирские обязанности во всей их несовершенной тяжести; период ссылки и заточения дал образец противления беззаконию в кротости, в немощи которой «сила осуществляется», смиренномудрого иовического преодоления скорбей, моления о прощении грехов мира и обидчиков, поскольку те «не ведают, что творят», и силы духа в подражании Христу – активного действия по обустроению мира дольнего во образ Горнего на пути восхождения к вожделенной и чаемым Святой Руси, Небесному Иерусалиму, Горнему Сиону – образам, которые стали определяющими миропредставление и деятельность сперва Никиты, а затем и Никона, сперва священника, а затем и архимандрита, и митрополита, и Патриарха, превращая его собственный образ в социокультурный, социально-политический архетип славяно-русской картины мира.

Жизнеописание Никона, как строго документированное автобиографическое повествование (ср.: Приложение 9. Раздел III – Краткий летописец: Век XVII) может быть отнесено не к панегирическому жанру литературы, а летописной повести, которая формирует, в первую очередь, основу для понимания нравственного облика своего героя и через это – главных стимулов его деятельности, которые находят развитие и выражение в монументальном наследии Патриарха – его монастырях, создание которых было сопряжено с необходимостью аккумуляции и интеграции, прежде всего, духовно-интеллектуальных ресурсов и одновременно снятия-воплощения напряженного потенциальной мощью будущего, в данный период, цивилизационного духа (бифуркационная социокультурная точка, из которой началось Новое время истории России); в его собирательстве и ученых, и библиотек, и технических достижений как значимого ресурса-богатства Вселенского Православия в судьбах «пременения» Ромейского царства, стяжающего Град Небесный; в проведении книжной и церковно-обрядовой справы, синопсизировавшей традиции Вселенского Православия для обеспечения истинной кафоличности не только Церкви, но через ее паству и православные народо-государства; в окормлении-воспитании-назидании паствы как собственной братии, наследующей и созидающей настоящее, которое устремлено в Горняя.

Во втором разделе «Славяно-русская система философской мысли и наследие Патриарха Никона» представлен анализ эпохи Патриарха Никона в социокультурном и политическом контексте (глава 1), а также Патриарх Никон рассматривается как церковный и государственный деятель (глава 2).

В параграфах 1–3 первой главы рассмотрены социокультурные основания славяно-русской цивилизации дониконовского периода, богословские и социально-политические основания русской государственности, а также аспекты взаимодействия государства и Православной Церкви, и, в частности, отмечается, что после смены языческого типа мировоззрения христианским с внедрением богословских и философских представлений на рубеже X–XI вв., в XII–XIII вв. раннесредневековая ортодокс-славянская богословско-философская система выступает как сложившееся явление. В XIV–XV вв., после падения Киевской Руси в результате монгольского нашествия, начинается постепенный подъем, апогей которого приходится на XVI в., а в XVII в. происходит постепенное сближение древнерусского типа мышления с новоевропейским.

В Руси на наследии греко-византийской цивилизации сложилась характерная и своеобразная философская традиция, притом с большим жанровым и именным разнообразием. Суждения Григория Паламы, советовавшего обращаться с греческой философией так, как фармацевты обращаются со змеями – извлекать из них яд и готовить из него противоядие; Иустина Философа, отстаивавшего христианскую веру и при этом принимавшего философов греческой школы, указывая на пределы их философствования; Иоанна Дамаскина – «Фомы Аквината Востока» – в «Источнике знания» говорившего, что «философия есть познание сущего как такового… познание божественных и человеческих вещей… помышление о смерти произвольной и естественной… уподобление Богу в возможной для человека степени… искусство искусств и наука наук… любовь к мудрости», и, следуя перипатетической традиции, давшего восходящую к Аристотелю классификацию философии как совокупности всех знаний и ее деление на теоретическую, включающую богословие, фисиологию, математику, и практическую, состоящую из этики, экономики, политики, часто встречаются в памятниках древнерусской письменности до XVI – XVII вв., но, вместе с тем, и намечаются пути ее дальнейшего становления и развития, о чем свидетельствует историософия летописцев, провиденциализм митрополита Иллариона, экзегеза Климента Смолятича, притчи Кирилла Туровского, аскетическая аксиология Феодосия Печерского и мирская – Владимира Мономаха, философская антропология митрополита Никифора, афористика Даниила Заточника и т.д. Все эти тенденции, развиваясь в русле энергийно-ономатических философских и богословских подходов осмысления и сущего, и бытия и, преодолевая влияние схоластики, рационалистических западноевропейских традиций, подготовили базу для мощного всплеска богословско-нравоучительной, религиозно-философской, социально-политической ортодокс-славянской литературы XVII в. и последующей социально-философской и религиозно философской мысли XIX – начала XX вв., самобытного, ни с чем не сравнимого, явления мировой философии как славяно-русская религиозно-философская мысль.

Философско-богословские достижения ортодокс-славянской традиции к началу Нового времени – концу XVII – началу XVIII в. – в полном объеме нашли свое отражение в творчестве Патриарха Никона: «… воистину любовь не весть достояния лиц разсуждати, еже о богатстве и нищете, еже о благородии и злородии, еже о высокоумии и скудости, еже о разстоянии мест качества и количества; ибо любовь воистину подобна есть солнечному просвещению во вся концы земли достизающу; воистину не погреша изреку: любви начало и бытие и конец – Христово пришествие. Зде имать в сем словеси много о любви повествовано, якоже приклад разума разсудити, возвати на мнозии образы за скудость моего времяни и за нискончаемую радость сие написа…».

Также отмечается, что к началу – середине XVII в. Русь являла пример воцерковленной христианской державы с признаками религиозной гомогенности; практически были сформированы черты православной империи, а Великий Князь, Царь и Государь, объединяя все начала властвования и властьпридержания, олицетворял собой единую нераздельную Россию, охраняя ее национально-исторические традиции и был подчинен в осуществлении своей суверенной власти нормам авто-иеро-кратической этики.

В середине XVII в. во время «симфонического» взаимодействия Царства и Патриаршества в деле созидания православной державы произошло сочленение социально-экономических задач развития северных территорий и мессианских целей (так становится более понятным строительство Никоном Крестного Кий-островского монастыря в Белом море недалеко от Архангельска), образовав стратегическое военно-политическое направление внешнеполитической активности государства и общества на юге (славянские народы Балкан, Константинополь), – были сформированы ценностно-определяю-щая ось и смыслополагающий вектор национально-государственного развития Москово-Ромейского царства в образе третьего Рима – Святой Руси; сложившаяся в Русском Царстве «симфония» властей определяла содержание и характер всех сфер жизни на протяжении большей части XVII в., а впоследствии стала социокультурным архетипом.

Исторически проводившиеся церковно-обрядовые и книжные справы обусловливались не только внутренними потребностями Церкви, но также и государственной политикой, что наиболее отчетливо проявилось со времени Патриарха Филарета. В середине XVII в. русское правительство в не менее сложной внутри- и внешнеполитической обстановке предприняло серьезные меры по части церковной централизации, суть которых была в унификации (синопсизации) московской богословской традиции и церковно-обрядовой практики, что диктовалось с одной стороны кафолизацией Русской Церкви, а с другой стремлением православного государства к сохранению-освобождению территорий Православной Эйкумены, т.е. «симфонической» онто-ответственностью за наследие Ромеского царства и Православной Эйкумены.

Вместе с тем, под влиянием комплекса внешнеполитических факторов, Русь оказалась вынужденной реформировать свою административно-правовую базу, подгоняя ее под принципы Вестфальской системы; касалось это, прежде всего, государственно-конфессиональных отношений – нашло свое отражение в составленном и под влиянием Литовского статута и по его образцу (в историографии на этот факт должного внимания не обращено) Соборном Уложении 1649 г., в соответствии с которым «в 1649–1652 гг. было конфисковано не менее 3620 дворов, т.е. около 80% всех городских владений крупных духовных вотчинников. Кроме того, у приходских церквей было взято в посады не менее 405 дворов. Около 60% всех частновладельческих дворов, приписанных в это время к посадам, пришлось именно на долю церковных владений. Это было почти полной ликвидацией городских владений Церкви», были значительно ограничены исконно-исторические права и обязанности Церкви в области управления и суда (сохранил свои привилегии только Патриарх) и был учрежден Монастырский приказ, во главе которого находились царские окольничие и дьяки (и если в первое время вместе с окольничим князем И.А. Хилковым в состав судейской коллегии Приказа входили представители духовенства, то с 1655 г. их уже не было. Это было прямое вмешательство светской власти в хозяйственные и судебные дела Церкви – политико-экономический механизм давления).

Усиливавшееся подчинение Церкви интересам государства во времена Патриарха Никона – это та сторона новой стратегической составляющей политики русского правительства, которая характеризовала процесс трансформации национально-политических интересов и перевода их из плоскости национально-вселенско-экклесиологических в западно-европейскую.

Русская Церковь не без борьбы приняла эти нововведения, и самым ярким ее борцом стал Патриарх Никон, анализу церковно-гражданского служения, идеям и воззрениям которого в системе славяно-русского наследия посвящены § 1–3 второй главы).

Патриарх, видевший в Уложении узаконенную апостасию (отступление) царства и народа от Истины Христовой, называл его «беззаконной книгой, написанной по совету антихриста (л. 732)», поскольку «ис правил святых апостол и святых отец и благочестивых Царей градских законов ничево не выписано…, а где и написано, будто ис правил святых апостол и святых отец, и то солгано… Во всей книге ни единаго апостолскаго правила, ни святых отец седми Вселенских соборов и прочих нет, ни благочестивых Греческих царей градских законов, ни православных Великих Государей Царей и Великих Князей Руских, но все ново некое списание чуждое православию и святых апостолов и святых отец церковных законов и православных царей Греческих градских законов (л. 515)» и в противовес Уложению – его опровержение переиздал Кормчую, отдельные нормы которой применялись вместо норм Уложения по дополнительному указу Царя.

Правительство игнорировало традиционно-русский святоотеческий подход – экклесио-этатистское мнение Патриарха, отстаивавшего позиции Православной Эйкумены в аспектах национально-государственного суверенитета, и инициировало выгодный для многих – и внешних и внутренних – «судный процесс», подготовило суд, низложение и многолетнее заточение Святейшего – устранение одной из самых значимых с мощнейшим ресурсом политических фигур (данная проблема в историографии не разработана). Так, итогом цезаре-папистско-полистских интенций Царя и боярско-чиновничей бюрократии в отношении Церкви стали: беспрецедентное в мировой истории судное разбирательство светской власти с церковной, государства с Церковью, Царя с Патриархом; великий пример институциональной ответственности Предстоятеля Церкви за ее судьбу и, вместе с тем, судьбу народа и православной державы; социокультурный конфликт, институционально оформленный государством и преобразованный в церковный, впоследствии получивший именование раскола (старообрядчества).

Никон был Патриархом лишь шесть лет, регентствуя государству при этом в течение двух с половиной лет. Он не мог сделать все, что замышлял, но именно он указал на исторические задачи России по присоединению Малороссии и Белоруссии, по выходу к Балтийскому морю, по защите Православия в Ингрии и Карелии; в церковной жизни, напоминая о единстве Вселенской Церкви, вывел Русскую Церковь (Московскую Русь) из состояния изоляционизма и, проведя книжную и церковно-обрядовую справы, приблизил ее к Церквам-сестрам, подготовил каноническое объединение Великороссии и Малороссии, оживил жизнь Русской Церкви, сделав доступными для народа творения ее Отцов и, объяснив ее богослужения и церковную символику, обеспечил преемственное сохранение наследие Православной Эйкумены в судьбах пременения царств. Патриарх трудился над повышением уровня нравственного состояния духовенства, старался преобразить государственную жизнь, одухотворяя ее высшими, нравственными целями, стремясь к осуществлению институциональной симфонии государства и Церкви не только в теоретической модели, но и желая, чтобы Русь была святой в смысле вечного стремления к недостижимому идеалу – стяжанию образа Горнего мира, что само по себе уже приобщало человечество к высшим ценностям и ставило перед каждым человеком идеал истины, добра, красоты и любви как вечную путеводную звезду.

Комплексный философско-религиоведческий, историко-богословский, философско-культурологический анализ идей и воззрений Патриарха Никона дает основания утверждать, что он был ярким выразителем традиционно-русской ортодокс-славянской картины мира, основанной на святоотеческих представлениях о бытии и сущем, принципах христоцентризма, эклесиологизма и сотериологизма, философии, которая органично сочеталось (гетерономна) православному богословию с его рационализированной системой аксиологических и социально-политических установок, а его обширное наследие является вершиной средневековой славяно-русской мысли, с которого начинается Новое время истории и культуры России.

загрузка...