Delist.ru

Политические дискурсы постсоветской России: теоретико-методологический анализ (15.05.2007)

Автор: Фишман Леонид Гершевич

Столкновение западнических и почвеннических стратегий демифологизации иллюстрируется в параграфе сравнительным анализом воззрений Н.Г.Козина и А.Буровского. Стратегия построения собственного мифологического пространства и демифологизации такового у оппонента – это основная стратегия, применяемая авторами. Для классических идеологий это не свойственно. Наиболее ценным результатом у западника и почвенника является не обоснование получения какой-то социальной группой социальных преимуществ, а обоснование необходимости той или иной версии исторического, культурно-символического реванша.

Анализируя достаточно типичные для современной России концепции западнического и почвеннического типа можно заключить, что они не являются образцами модернового политического дискурса, т.е. идеологиями.

В § 3. Дискурсивное пространство постсоветской политики: путь к «герметизации» подводятся предварительные итоги трансформации дискурсивного поля постсоветской политики.

Великие идеологии Модерна ставили своей целью не столько передел экономического пирога, сфер влияния и т.д., сколько построение новой цивилизации Будущего, немыслимой без постоянного внедрения в повседневную жизнь все новых и новых достижений научно-технического прогресса. Будучи дискурсом цивилизационной трансформации, дискурс великих идеологий Модерна подразумевал осуществление социального экспериментирования или, по крайней мере, допускал его возможность.

Постепенно подменившие проект Модерна глобалистский «дискурс передела» и постмодернистский дискурс эмансипации обозначили пределы того идейного тупика, в котором оказалось вначале западное, а затем и все остальное человечество. Наиболее часто встречающейся реакцией на триумфальное шествие глобалистского дискурса стало, как удачно выразился У.Бек, распространение трех видов протекционизма: черного, красного и зеленого. Они в такой же мере являются частью доминирующего глобалистсткого дискурса, в какой, например, консерватизм являлся частью доминирующего либерально-социалистического дискурса Модерна. Все три этих вида протекционизма У.Бек считает «ловушками глобализма».

В дискурсе российского политического Постмодерна тот же тупик проявляется иначе. Как и на Западе, российский политический Постмодерн апеллирует к домодерновой традиции, но унаследованный от Модерна компонент у него оказался гораздо более слабо выраженным, чем на Западе. Поэтому, когда в процессе реформ поле российской политической мысли постмодернизировалось, на первое место выдвинулась вновь актуализировавшаяся парадигма западничества и почвенничества. Эта инволюция российского политического дискурса к домодерновому состоянию быстро отодвинула в тень так и не успевшее оформиться идеологическое разделение политических сил на правых и левых в привычном западном понимании. С другой стороны в течение 90-х годов постепенно выработался разделяемый большинством участников политического процесса дискурс, который можно назвать дискурсом «нормального общества».

Вначале многообещающая деятельность российских «новых левых» закончилась созданием «антибуржуазной» субкультуры, часто сращенной с идеями и практиками «Нового века», а также протестными политическими мероприятиями.

На уровне большой российской политики было предпринято две попытки поколебать сложившийся консенсус на основе дискурса «нормального общества и здравого смысла». Одна инициатива принадлежала Союзу Правых Сил, другая – «Родине».

СПС хотел стать идеологической партией, но ниши для именно идеологических партий в российской политической системе, да и в российской политической жизни уже не было. Общество, уже давно распавшееся на «группы населения», наделяемые тем или иным символическим содержанием в зависимости от нужд пиарщиков и социологов, не могло предоставить СПС «классовой базы». Также не могло быть и речи о том, чтобы лидеры СПС пожертвовали сиюминутными политическим (часто иллюзорными) выгодами ради идейной чистоты. Напротив, СПС даже пытались ради популярности говорить на языке партии власти. Эти попытки были генетически запрограммированы уже в «Либеральном манифесте» СПС: в нем содержался абсолютно такой же, как и у прочих партий, отказ от социальных инноваций в пользу старого доброго, опробованного всеми странам, идущими по магистральному пути истории, либерализма.

Другой попыткой хотя бы частично выбраться за пределы доминирующего политического дискурса стала попытка «Родины». Идеологи «Родины» соединили дискурс «нормального общества и здравого смысла» с элементами левого популизма. Кроме того, программа «Родины» подразумевала введение некоторых социально-экономических инноваций, связанных с необходимостью перехода России в следующую после индустриальной технологическую эпоху. Но и такая ограниченная попытка внедрения в официальный дискурс элементов дискурса социального эксперимента была быстро купирована: «Родина» не получила никаких реальных возможностей влиять на принятие политических решений.

Таким образом, идейное поле российской политики, вполне оформившееся к концу 90-х-началу 2000-х годов, оказалось «загерметизированным».

В российской политической мысли сложился постмодернистский консенсус, теоретической базой которого стали западничество и почвенничество. Итогом постмодернистского идейного консенсуса стал дискурс «нормального общества и здравого смысла». Однако данный идейный консенсус неустойчив. Идейное поле российской политики не исчерпывается только теми типами политического дискурса, которые поддерживают сложившийся консенсус.

Глава 2. «Маргинальные политические дискурсы как альтернатива дискурсивному консенсусу постсоветской политики» посвящена политическим дискурсам, которые выходят за рамки дискурсивного консенсуса постсоветской России.

В § 1. «Дискурсы «просвещения» и «социальной рациональности» в контексте трансформации западническо-почвеннической проблематики» осуществляется выделение (прежде всего из почвеннической традиции) аналога просвещенческого дискурса, который пытается вырваться из замкнутого круга почвенническо-западнической символики. Такое выделение – закономерный результат взаимной нейтрализации политических мифов. Если всякое усилие в плане формулирования политической теории воспринимается как усилие мифологизирующее, то необходимо прояснение самих оснований политического мышления, нахождение неких безусловных истин, на базе которых может быть выстроен решающий проблемы (а не симулирующий их решение) политический дискурс.

Рассматриваемый в параграфе отечественный дискурс социальной рациональности органически связан и с демифологизирующими стратегиями, и с поиском «истины вещей». Большая часть авторов, у которых обнаруживаются зачатки такого дискурса, вышла из рядов почвенников. От «обычных» почвенников их отличает то, что отсылки к культуре и идеологии у них не играют главенствующей роли, не находятся в центре их концепций, а скорее, используются в качестве иллюстративного материала. Для обоснования правомерности выводов «социально-рационального» дискурса в качестве основных используются социологические, экономические, технические, экологические и прочие подробные им аргументы – но не «мифологические», унаследованные еще от времен противостояния славянофильства и западничества. Целью данного дискурса является познание истину о своем обществе для того, не принимать чужие и часто враждебные интересы за свои собственные. Истина же заключается в познании различных аспектов социальной рациональности, среди которых выделяются социологический, экономический, экологический и технорациональный.

Социологический аспект российской социальной рациональности исследуется на примере работ С.Г.Кара-Мурзы. Наше общество, полагает Кара-Мурза, долгие годы было традиционным, таковым оно являлось и до революции, и в советский период и даже сейчас в нем сохраняются многочисленные элементы традиционализма. Традиционализм во многом определяет базовые принципы отечественной социальной рациональности, на которых основана экономика, ориентированная не на прибыль, а на потребление, социальные институты, основанные на солидарных связях, политическая система, построенная на контракте народа и власти, в котором власть берет на себя обязательства, подобные некогда взятым на себя большевиками. Сознательное или бессознательное следование огромного числа людей требованиям этой рациональности позволяло России на протяжении веков стремиться вверх, спасало ее от окончательного краха в периоды кризисов и катастроф и в настоящее время смягчает разрушительное воздействие «реформ».

Экономический аспект отечественной социальной рациональности представлен в работах А.П.Паршева. А.Паршев сосредоточил свое внимание на экономических аспектах развития России. Он исходит из постулата, согласно которому скорость экономического развития прямо зависит от суммы производственных издержек. Сумма же издержек на производство практически любой продукции определяется климатическо-географическими условиями. Ввиду неблагоприятных российских климатических условий, издержки на производство в России очень высоки и в условиях экономической открытости она почти всегда проигрывает зарубежным конкурентам. История России XIX–XX вв. показывает, что когда правители России, такие как Александр III или Сталин, закрывали экономические границы, проводили автаркическую и протекционистскую политику, положение стремительно улучшалось, начинался экономический рост.

Разоблачая ряд экономических мифов либерализма, а также заблуждений насчет «русской лени», Паршев аргументировано полагает, что и современной России необходимо проводить во многих отношениях политику экономической автаркии. Необходимо закрыть экономическую границу, тем самым прекратив вывоз капитала. Следует возможно скорее отказаться от вывоза невозобновимых ресурсов, а необходимую валюту получать от торговли высокотехнологичными изделиями и от торговли с теми, с кем торговать промышленной продукцией выгодно даже нам.

Экологический аспект социальной рациональности представлен прежде всего в работах С.Валянского И В.Калюжного. Валянский и Калюжный утверждают, вслед за многими экологами, что «пределы роста» уже достигнуты и что биосфера долго не выдержит растущей антропогенной нагрузки. Следовательно, надо менять свои отношения с природой – и это в равной мере относится как к благополучной Америке, так и к неблагополучной России. Человечество живет в долг у будущих поколений. Наука может помочь уйти от близящейся катастрофы, но только в том случае, если ныне процветающая часть человечества окажется способной пойти на самоограничение и добровольно отказаться от большой части своих искусственных потребностей. Для России выход из такой ситуации заключается в ее культуре. Культура по Валянскому и Калюжному – это в первую очередь «комплекс приемов выживания», детерминированный естественными причинами. Поэтому в их работах осмысливаются данные «приемы выживания», а также осуществляется поиск практик и технологий, с помощью которых можно перевести Россию на новые цивилизационные рельсы. (Например, практика строительства «экодомов», которая потребует возникновения соотвествующих технологических цепочек и послужит модернизации российской экономики).

Технорациональный аспект социальной рациональности представлен в работах М.Калашникова и его соавторов Ю.Крупнова, С.Кугушева и др. Одна из основных мыслей Калашникова такова: в недрах коммунистического режима за годы его существования успела сложиться уникальная советская техносфера, которая имела все возможности стать ядром новой блистательной цивилизации, но по политическим и культурным причинам не стала. Специфика взглядов Калашникова заключается в том, что он именно русский технический и научный гений считает едва ли не высшим проявлением русского духа. В некоторых местах своих книг он почти прямо говорит, что технический прогресс должен стать нашей религией, нашим символом веры. Техника же, будучи средством овладения силами природы, приспособления к ней или ее преобразования – есть воплощение социальной рациональности представителей той или иной культуры. А военная техника, которой уделяется особое внимание – высшее проявление социальной рациональности, ибо от нее непосредственно зависит выживание в столкновении с врагами. В будущем Калашников предвидит возникновение империи-суперкорпорации, которая будет процветать за счет достижений уникального, во многом альтернативного западному, научно-технического мышления, свойственного русской и советской цивилизации.

В § 2. «Идеологическая критика доминирующих постсоветских дискурсов» рассматриваются попытки такого выхода из российского политического Постмодерна в идеологическом (в данном случае – марксистском) русле на примере работ О.Арина и А.Бузгалина.

В параграфе отмечается, что наиболее явно преимущество иделогизированной (марксистской) позиции Арина сказывается тогда, когда он выступает в качестве критика. Его четко сформулированная идеологическая позиция на голову превосходит продукцию, критикуемых им политических сил (вроде «Яблока», СПС, КПРФ), составленную по принципу «политического лего». Однако в качестве критика Арин выступает преимущественно как демифологизатор, мало чем отличающийся от прочих демифологизаторов оппозиционного направления. Поэтому его марксизм имеет в основном демифологизирующую направленность. В итоге преимущества идеологизированной позиции Арина остаются по большей части декларативными. Их реализации - и Арин это признает - мешает практика манипуляции сознанием, осуществляемая правящими верхами. Идеологическая рациональность оказывается все еще функциональной в качестве инструмента полемики, но плохо вписывается в практику постмодернистской медиакратии.

А.В.Бузгалин в гораздо большей степени уделяет внимание важнейшим вопросам социалистической и марксистской теории, подробно останавливается на анализе трансформации современного капитализма, а также российского «мутантного социализма», перерастающего в не менее мутантный капитализм. Итогом является разработка стратегии для демократических левых сил России, а также формулировка общих положений «стратегии опережающего развития» для России III тысячелетия. В общих чертах эта стратегия представляет собой скачок от находящейся в упадке индустриальной системы к обществу ориентированному на «третью волну» научно-технической революции.

Применяя классовый подход, Бузгалин констатирует бесперспективность двух из трех основных левых сил России. Эта бесперспективность объясняется как отсутствием прочной классовой базы, так и отсутствием адекватной современной ситуации идеологии. В такой ситуации творческий марксист Бузгалин вынужден нехотя признать, что единственными левыми, вписавшимися в дискурсивный консенсус современной России, являются сторонники КПРФ, социал-державники, которые к настоящему марксизму и социализму имеют слабое отношение. Как марксизм Арина, марксизм Бузгалина помогает ему выявить отличие современных политических дискурсов от «настоящих» идеологий, но этим их критическая оценка и исчерпывается почти полностью.

В § 3. «Политические проекты современной российской фантастики» рассматривается современный политико-проективный дискурс.

Если дискурс «нормального общества и здравого смысла», сформированный усилиями политтехнологов, стал официальным дискурсом постмодернизированной российской власти, то политико-проективный дискурс, отразившийся в современной русской фантастике, обычно имеет отчетливо выраженную антисистемную направленность.

Как и политические проективисты времен Возрождения, отечественные политические фантасты в своих произведениях рисуют ситуацию, в которой вполне реальное (российское) общество планировалось излечить посредством применения к нему идеологии, заимствованной из другой эпохи или другой культуры, или даже некоего специально придуманного для данных обстоятельств учения.

Реваншистско-ревизионистские стратегии, играющие большую роль в современной российской фантатсике, у различных авторов на принимали разную мировоззренческую окраску. Выделяются идеологический, литературный и манихейский типы реваншизма-ревизионизма, анализируются существующие в их рамках «русский проект» и «темный проект»

При этом отмечается, что «русский проект» является русским только по культурной фразеологии, в то время как по своей парадигмальной структуре он в действительности западный, поскольку идеологически он тяготеет к консервативному революционаризму, возникшему как одна из попыток ответа на кризис европейской культуры ХХ века. Он – консервативно-революционный, т.е., прежде всего антизападный в рамках Запада, как и его родина, Германия первой трети ХХ века в контексте европейской цивилизации. И, в то же время, он функционально соответствует уже не идеологическому состоянию модернового общества, предназначен не для того, чтобы готовить своих «потребителей» к активному участию в публичной политике. Его назначение в том, чтобы «выпускать пар», используя наиболее удобную для «канализирования» страстей анархического индивида реваншистско-ревизионисткую мифологию. Фактически «русский проект» утверждает то постмодернистское видение мира, которое приходит с отрицаемого им Запада

«Русский проект» постепенно приучает массовое сознание относиться к разного рода идеологическим конструктам как не более чем «симулякрам», поскольку помещает их в релятивизирующее поле фантастики. Индивидуалистическо-гуманистический «Темный проект» подводит под это постмодернистское отношение к политике морально-этическое основание, утверждая ценности, характерные для «анархического» индивида. Формирующийся в итоге политико-проективный политический дискурс оказывается нефункциональным для политических институтов модернового общества, но зато хорошо отвечает потребностям постмодернистской инфократии.

В то же время политический проективизм в его литературной форме является выражением объективно существующей в обществе потребности выхода из противоречивого состояния демодернизации-постмодернизации. Каким бы прочным современный архаическо-постмодернистский консенсус не казался, он не может быть вечным, поскольку существуют ведь и объективные причины экономического и внешнеполитического характера, которые грозят разрушить эту сомнительную идиллию. Политический проективизм оппозиционного плана занимается тем, что ищет способ разрушения этой идиллии реформаторским или революционным путем; он ищет способ структурировать общество по-новому, задав его членам так недостающие теперь критерии социальной, культурной, политической, цивилизационной идентичности.

Политико-прективистский выход заключается в ставке на индивидуальное усилие, помноженное на мощь пропаганды. Это индивидуализм великой личности или просто решительного человека, способного сформулировать или обнаружить идейную альтернативу «нищему духом» настоящему. Если современное российское общество неспособно своими усилиями организоваться и найти выход из помеси анархии с постмодерном, то ему требуются что-то вроде героев-мыслителей и героев-деятелей, похожих на тех, о которых некогда с восторгом писал Карлейль. Но героям политических проектов уже не требуется обладание обязательной некогда харизмой – функцию харизмы за них выполнят СМИ. Подлинным героем современного политического проекта является политтехнолог, аналогичный тем, которые служат власти. Идеи, ценности, идеологии, взятые из давнего или недавнего прошлого для него актуальны только как симулякры, пригодные для манипуляции массовыми настроениями. Поэтому последняя апелляция политико-проективистского дискурса – это апелляция к инфократической власти того самого Постмодерна, из болота которого и предлагается найти выход.

В § 4. «Дискурс социального эксперимента в современной российской политической мысли» отмечается, что в течение последних лет наметилась явная тенденция к формированию дискурса социального эксперимента. В рамках этого дискурса обнаруживаются не только привычные программы и проекты преобразований но и почти художественные, в духе утопий XIX века описания будущего. Этот факт можно оценивать по разному: и как очередное свидетельство того, что в эпоху Постмодерна возрождаются домодернистские дискурсы (или самые ранние, антикварные формы дискурсов модернистских), и напротив, как тенденцию, означающую попытку выхода из постмодернистского тупика. В параграфе анализируются элементы дискурса социального эксперимента у М.Калашникова, Ю.Мухина, Ю.Крупнова и др. авторов.

Характерной чертой данного дискурса является отсутствие четко выраженной идеологической (в привычном смысле этого слова) принадлежности. Само экспериментирование как наиболее отвечающее природе человека и потребностям желающего жить и динамично развиваться общества является главной ценностью этого дискурса.

Отмечаются несколько общих черт политических проектов, в которых разворачивается дискурс социального эксперимента. Как и в ранних европейских утопиях нового времени, в них играют огромную, если не центральную роль наука и техника. Доминирование научно-технической проблематики по-видимому является следствием «промежуточности» данных типов политического дискурса. В отсутствие цельной теологической картины мира и при условии неразработанности картины мира идеологической (или утопической), наука и техника занимают их пока еще свободное место. Развитый в идеологиях и утопиях дискурс социального эксперимента, еще только вырастает из дискурса эксперимента научного. Подобным образом обстоит дело и с современными политическим проектами. Научно-техническая сторона дела преобладает в них потому, что идеологии и утопии в период Постмодерна становятся все менее актуальными. В политических проектах российского Постмодерна мы сталкиваемся с отчетливо выраженным дрейфом в сторону научно-технического описания будущего или же с поиском именно опять же научно-технических предпосылок этого будущего. В условиях отсутствия разработанных идеологий и утопий, правдоподобность научно-технической стороны политических проектов призвана придавать им убедительность, делать их соблазнительными.

Со стремлением выглядеть соблазнительно связана другая, не менее важная черта российских политических проектов. Это – призыв к восстановлению или строительству новой империи (хотя слово «империя» употребляется не всегда, порой речь идет «просто» о строительстве государства с великой мировой миссией). Главная причина привлекательности идеи империи заключается в том, что империи строятся на двух основаниях – на силе и соблазне: культурном, бытовом, технологическом и т.д. В современных российских политических проектов это также соблазн невиданной доселе техники и самой передовой науки. Кроме того, это соблазн обретения людьми новых, сверхчеловеческих качеств путем преобразования человеческой природы посредством научно-технического вмешательства, отчасти путем нового воспитания.

В §5. «Обусловленность политических дискурсов постсоветской России положением страны в миросистеме» поднимается вопрос о том, каким образом политические дискурсы определяются положением страны в миросистеме.

Нахождение на периферии миросистемы порождает в рефлексирующих над судьбами страны индивидов ощущение, что происходящие вокруг процессы определяются не исходя из внутренних потребностей общества, а иными силами, извне. Условно это переживание можно назвать переживанием «неполной субъектности». Оно во многом определяет специфику отечественных политических дискурсов, которым часто можно найти аналоги на Западе, но которые от них отличаются настолько же, насколько западные экономические и политические институты и практики отличаются от отечественных.

В конечном счете, формируется специфическая для российских политических дискурсов тройственная проблематика: национально-культурной идентичности, «отсталости» и исторического субъекта. Показательно то, что эта проблематика создает интеллектуальное поле, в котором история и политические дискурсы России приобретают отчетливую склонность к мифологизации. В основании такой мифологизации находится проблематика факторов, управляющих историей общества, отмеченного печатью «неполной субъектности». На роль таких факторов с «идеалистической» точки зрения как нельзя больше подходят метанаррации вроде христианских, просвещенческих, марксистских, либеральных и т.д. Они управляют историей России как и историей всего прочего мира.

Однако с «реалистической» точки зрения метанаррации только прикрывают действия врагов, конкурентов и соперников. Как правило, этот враг действует через внутренних изменников, субъектов, способных услышать доносящийся извне голос метанарраций. Борьба с врагом – это борьба против одного мифа посредством создания другого, путем приземления враждебного мифа уточняющими историческими фактами, путем переписывания истории вплоть до радикальных экспериментов в духе «новой хронологии».

Страницы: 1  2  3  4  5  6  7