Delist.ru

Северо-Западный Прикаспий в эпоху бронзы (V - III тысячелетия до н.э.) (09.01.2008)

Автор: Шишлина Наталья Ивановна

VI хроноинтервал: ранний этап средней бронзы: 2600-2300 гг. до н.э. характеризуется резкой аридизацией климата: повышаются летние и понижаются зимние температуры, уменьшается количество выпадающих осадков. Резкое, почти критическое, изменение климата нашло отражение в характеристике палеопочв многих курганов. Сухие степи заменяются полупустынными ландшафтами с преобладанием полынно-типчаковых ассоциаций, соответствующие сверх сухому климату, сокращается площадь лесов по балкам. Среднегодовая норма осадков была на 40-60 мм меньше современной (на 140-160 мм меньше по сравнению с предшествующим периодом), всего около 300 мм. В целом, средняя годовая температура в этот период была близка современной (+10(), но количество осадков было меньше.

В Прикаспийской низменности увеличилась минерализация грунтовых вод и понизился их уровень, что привело к засолению господствовавших прежде луговых, лугово-каштановых почв, продуктивность пастбищ могла снизиться из-за этого не менее чем в два раза. Усиление засушливости климата, интенсификация негативных процессов соленакопления, дегумификация и осолонцевание почв с последующим снижением продуктивности травяной растительности способствовали возникновению кризисной палеоэкологической ситуации. Анализ почв, погребенных под курганами катакомбного времени, показал резкую аридизацию климата и смену злаковых и разнотравно-злаковых степей маревыми пустынями. Это подтверждается и споро-пыльцевым спектром, полученным из археологических почвенных образцов из катакомбных погребений.

Данные, полученные при анализе подкурганных почв предшествующего V хроноинтервала в Волгоградской области (мог. Абганерово) и на территории Южных Ергеней, коррелируют с данными, приведенными выше. Существенной трансформацией подверглись погребенные почвы катакомбных курганов могильников Му-Шарет и Манджикины-1. Деградация растительного покрова сопровождалась появлением участков, лишенных растительности, развитием ветровой эрозии, уничтожением верхних плодородных горизонтов почвы, интенсификацией процессов соленакопления. Все это свидетельствует об изменении климата в сторону резкой аридизации. Основные породы дерева из катакомбных погребений – вяз (Ulmus), ольха (Alnus), а также дуб (Quercus) – порода сухой степной природы. Нет липы, которая встречена в предыдущем периоде. Такие деревья распространены в более влажном климате лесной зоны.

Таким образом, данные по палеоэкологической реконструкции региона (шесть хроноинтервалов) и пространственное размещение археологических памятников разных культур внутри степных экологических ниш Северо-Западного Прикаспия позволяет определить возможности, которые экологические степные ниши Северо-Западного Прикаспия предоставляли для ведения кочевого хозяйства, как осваивалась изучаемая территория и каким образом смена природных условий отражалась на характере развития экономики носителей разных культур.

Энеолитическое население (4300-3800 гг. до н.э.) Северо-Западного Прикаспия развивало особый вид хозяйственной деятельности, отличный от экономики оседлого неолитического населения рассматриваемого региона. Вероятнее всего, сезонные (летние?) группы небольших коллективов (преимущественно, мужчин) отгоняли на благодатные степные разнотравные пастбища отары овец. Источником дополнительных пищевых ресурсов было рыболовство и собирательство диких злаков. Зимники располагались за пределами основной территории летнего ареала кочевий. Малочисленность энеолитических курганов и погребений позволяет предположить, что такие передвижения были нечастыми и нерегулярными. Никаких данных о местных производствах пока нет. Скорее всего, они развивались за пределами исследуемого региона.

Но пока модель остается только рабочей, гипотетической, основанной на косвенных данных: на совпадении топографии энеолитических погребений и более поздних археологических и исторических памятников; анализе остеологического материала оседлых стоянок, на полученных климатических характеристиках эпохи энеолита. Можно говорить о возможном экономическом освоении степных пространств и разведении домашних животных; существовании взаимоотношений, основанных на некой общности между «субъектами» своеобразного блока энеолитических степных культур, нашедших выражение в системе обмена производственными комплексами. Картирование группы «новоданиловских» погребений указывает на их расположение вдоль древних транзитных путей, возле переправ и бродов, а среднестоговских поселений – возле бродов и перевозов. Это, возможно, определяет маргинальные зоны, где могли производиться такие обмены. По крайней мере, для эпохи степного энеолита основной передаточной средой могут рассматриваться только пути, пролегающие вдоль русел крупных речных систем, что доказывается и топографией рассмотренных энеолитических памятников Северо-Западного Прикаспия. Проведение в будущем специального изучения сезонности погребений и поселений эпохи степного энеолита позволит проверить эту гипотезу. Большую роль в экономике представителей энеолитических групп, в том числе и новоданиловской, занимала организация обменных операций на уровне межплеменного обмена. Участие в экспедициях принимало мужское население. Это согласуется с предположением, что организаторами сезонных перекочевок в Северо-Западном Прикаспии были преимущественно мужчины.

Проведенный сопоставительный анализ с материалами соседних территорий позволяет высказать предположение о начале кардинально нового этапа освоения степной территории, связанного с распространением подвижных форм пастушества и включением в экономическую модель новых технологических знаний, в первую очередь, сезонной эксплуатации пастбищных ресурсов, обмена престижными предметами производственной деятельности и, возможно, продуктами питания. Носителями новых традиций стала немногочисленная группа энеолитического населения, некоторые представители которой начали осваивать территорию Северо-Западного Прикаспия.

Малочисленные степные раннемайкопские курганы (3800-3500 гг. до н.э.) найдены на водоразделах и связаны с крупными водными артериями. Экономическая модель ранней степной майкопской группы была основана на комплексном хозяйстве: сезонном отгонном овцеводстве, рыболовстве и собирательстве речных моллюсков и диких растений. В кочевках могли принимать участие немногочисленные семейные коллективы или только группы мужчин и подростков.

Позднемайкопские памятники (3400-3000 гг. до н.э.) неоднородны. Скорее всего, за ними стоят несколько самостоятельных групп. Их носители появляются в Северо-Западном Прикаспии при смене климатических условий: стало более влажно и холодно. Можно предположить, что степная экологическая ниша способствовала развитию пастушеского, а не земледельческого хозяйства.

На основании проведенного сопоставительного анализа элементов погребальных традиций и инвентаря можно предположить существование экономических и культурных связей между очень немногочисленной позднемайкопской группой и оседлым населением более южных и западных территорий: Подонья, Ставропольской возвышенности, Прикубанья. Дополнительные данные в будущем позволят более конкретно представить экономическую модель рассматриваемых групп.

Две рабочие модели отличны от экономической модели населения майкопской культуры Северного Кавказа. Основой оседлого населения, проживавшего в узкой предгорной полосе Северного Кавказа, было богарное земледелие и разведение крупного и мелкого рогатого скота. Небольшие майкопские поселения располагались в речных долинах. Для придомного выпаса домашних животных использовались приречные луговые и степные водораздельные пастбища. Вероятно, высокогорные территории не осваивались. В рамках нескольких ландшафтных зон могли развиваться разные направления оседлого животноводства. Такому типу хозяйства способствовал сухой и теплый климат, малоснежные зимы. Дополнительные пищевые ресурсы приносили охота и, вероятно, рыболовство и собирательство. Носители майкопской культуры развивали многочисленные производства на самом высоком уровне. Среди них особое место занимали гончарное (с применением гончарного круга), металлургическое, ювелирное. Носители майкопской культуры были основоположниками многоотраслевого комплексного хозяйства, включающего и организацию длительных походов за источниками сырья и изделиями, и связанные с хозяйственной пастушеской деятельностью.

Некоторые представители раннемайкопской культуры проникали далеко на север в степь. Одной из причин, возможно, был экологический фактор: между горами и освоенными речными системами было слишком мало плодородных земель, а горные пастбища не осваивались. Природные условия и локальные ландшафты в приречных и приозерных долинах Северо-Западного Прикаспия в короткий период присутствия там ранней степной майкопской культуры вполне могли соответствовать той экологической нише, которая была близка выходцам с Северного Кавказа: на основной территории формирования майкопской культуры господствовали открытые степные ландшафты с преобладанием разнотравных и злаковых сообществ. Скорее всего, такой выход в степь был сезонным, связанным с развитием в некоторых регионах Северного Кавказа овцеводства, основанного на использовании не только придолинных, но и других, в первую очередь, северных степных пастбищ. Летом на освоенных придолинных и предгорных пространствах Северного Кавказа преобладали высокие температуры и существовал дефицит влагообеспечения, а условия зимы не способствовали высокому снежному покрову. В этих условиях совершенно закономерным было стремление освоить летние угодья, расположенные за пределами потенциальных зимних пастбищ.

Нет никаких данных о земледелии на северных территорий. Но степные жители собирали дикие злаки; вероятно, дополнительным элементом сезонного хозяйства было рыболовство. Очевидно, что такая модель, предполагающая откочевки на многие сотни километров в течение года, была невозможна без колесного транспорта, использование которого носителями майкопской культуры документировано археологическими источниками. Остается пока открытым вопрос: была ли это попытка колонизации или просто сезонное освоение небольшими семейными коллективами пустующих «целинных» земель, расположенных вдоль речных и озерных долин. Топография стоянок, открытых в Калмыкии, близка топографии майкопских поселений основного ареала, культурный слой которых едва достигает 30-40 см. Рядом с одной из стоянок найден фрагмент майкопского красноглиняного пифоса. Но какие стоянки могли быть оставлены майкопским населением, какова была их хозяйственная ориентация, мы сможем понять, только проведя дополнительные исследования. Очевидно, что освоение северных территорий было коротким. Оно прервалось резким ухудшением климата. Аридизация изменила маршруты перекочевок, сделала невыгодным передвижения даже с небольшим количеством домашних животных. Климат менялся и на основной территории распространения майкопской культуры – от влажного к более аридному.

Представители позднемайкопских групп появляются в Северо-Западном Прикаспии, на Ставропольской возвышенности, в Нижнем Подонье. Климатический период оптимума способствовал не только поддержанию традиционного хозяйственного типа на Северном Кавказе, но и сложению новых форм. На открытых степных пространствах Северо-Западного Прикаспия группы позднемайкопской культуры весьма немногочисленны. Возможно, это были всего лишь сезонные пастухи, скорее всего, взаимодействовавшие с появившимся здесь ямным населением. Об этом свидетельствуют ямные погребения с майкопскими наконечниками стрел, керамикой. Какая-то часть представителей «степного майкопа» влилась в состав иных культурных образования, например, новотиторовской культуры Прикубанья.

Таким образом, рассмотренные материалы позволяют выдвинуть рабочую модель хозяйственно-культурного типа степного майкопского населения (ранняя степная майкопская и поздняя степная майкопская группы): сезонное пастушество, предположительно, овцеводство, являющееся результатом развития оседлого скотоводческо-земледельческого хозяйства майкопской культуры Северного Кавказа, в рамках которого формируется отдельная отрасль подвижного скотоводства. Дополнительными направлениями весенне-летних работ было рыболовство и собирательство диких растений. В сезонных перекочевках принимали участие небольшие семейные группы под руководством взрослых мужчин (или только мужчины и подростки). Возможно, часть позднемайкопского населения была связана с оседлыми группами Подонья. Никаких данных о том, что участники перекочевок занимались производствами, нет. Анализ материала указывает на прочные культурные связи с основной метрополией майкопской культуры, располагавшейся на Северном Кавказе.

Проведенный анализ позволяет предложить хозяйственно-экономическую модель ямного населения (3000-2350 гг. до н.э.) Северо-Западного Прикаспия. Местное ямное население создало совершенно новое комплексное хозяйство, которое было определено географическими и климатическими особенностями изучаемого региона и включало следующие направления: 1) разведение домашних животных – овец, коров и лошадей; 2) рыболовство, охоту и собирательство диких растений и речных продуктов, играющих вспомогательную роль; 3) стимулированные новым образом жизни развитые домашние производства, задача которых состояла в обеспечении ежедневных потребностей небольшого семейного коллектива; 4) систему обмена, вызванного необходимостью приобретения металла, возможно, металлических орудий и оружия, а также социально-значимых престижных предметов – украшений. Ни в одном из многочисленных исследованных образцов грунта не зафиксированы следы культурных злаков. Полагаю, что возможно только одно объяснение: земледельцы более южных территорий, в первую очередь, Северного Кавказа, выращивали зерно, овощи в весьма незначительном объеме, едва удовлетворявшим их собственные потребности. В этих условиях зерно вряд ли могло стать предметом обменных операций.

Степное пастушество основывалось на незначительных локальных передвижениях небольших семейных коллективов, связанных с системой чередования летних и зимних пастбищ, позволявших пастухам экономично использовать потенциал сравнительно небольшой территории. Монотонной системе кочевания благоприятствовали климатические условия и мягкие малоснежные зимы, многие технические достижения рассматриваемого времени: колесный транспорт; вьючные животные – быки и лошади; применение тебеневки лошадей; легкие разборные жилища.

Перспективность такого хозяйства очевидна – ямное население быстро заполнило многие пустующие экологические ниши; по сравнению с предшествующим периодом происходит настоящий демографический взрыв. Возрастные определения свидетельствуют, что многие представители ямных групп доживали до преклонного возраста (50-60 лет и выше). Продолжительность жизни – показатель благосостояния жизни – высока. Анализ палеопатологий не выявил особых стрессов, дистрофию, связанных с нехваткой продуктов питания; военных травм или болезней. Вспомогательные отрасли добычи продуктов питания – рыболовство, собирательство, охота – должны были подстраховывать при возможных потерях в стаде, вызванных джутом и другими причинами.

Однако такая модель имела и свои слабые стороны. Подвижное овцеводство в рамках ограниченной территории, в конечном счете, привело к деградации многих зимних и летних пастбищ. Эта ситуация сохранялась довольно долгое время, хотя в Северо-Западном Прикаспии оставались и неосвоенные земли. Начавшаяся в середине III тыс. до н.э. резкая аридизация климата вызвала ухудшение экологии, что должно было привести к дефициту используемых водных источников, сокращению пастбищной базы, к возможному ограничению источников дополнительных пищевых ресурсов. В этих условиях главной задачей стало сохранение общей экономической стабильности. Но появились новопоселенцы: автохтонное ямное население не смогло противостоять более сильным и мобильным группам, пришедшим с юга, предложившим усовершенствованную экономическую систему, адаптированную к быстро меняющимся природным условиям.

Сравнение хозяйственно-экономической модели, предложенной для ямного населения Северо-Западного Прикаспия, с моделями сопредельных территорий показывает, что новая экономическая модель, в основе которой лежало подвижное скотоводство, была характерна, прежде всего, для восточных территорий Евразийского степного пояса. Ключевым фактором такого хозяйственного типа стало сезонное использование пастбищ на достаточно ограниченной территории, включающее передвижения в рамках коротких маршрутов: река?ближайший водораздел?река. Эта система быстро распространилась в зоне сухих степей и полупустынь и в другой культурной среде.

На рубеже эпох, в ранний период средней бронзы природная ситуация в регионе резко меняется. Ухудшение климата приводит к настоящей экологической катастрофе. Финал существования ямной культуры и появление представителей новой свиты культур – северокавказцев, ранних катакомбников – совпадает с резким ухудшением природных условий. При этом процессы аридизации климата и смена ландшафтов затронули не только Северо-Западный Прикаспий, но и все окружающие его территории. Это привело к сокращению потенциальных зимних и летних пастбищ, земель, пригодных под пашню и огородничество в степных, предгорных и приморских районах Северного Кавказа, и, в конечном итоге, стало главной причиной, побудившей жителей северокавказского региона решить хозяйственно-экономические проблемы за счет освоения расположенных севернее территорий.

Полученные данные по сезонно-экономическому-циклу, системам питания, производствам, системе связей позволяют предложить рабочую хозяйственно-экономическую модель степной северокавказской группы Северо-Западного Прикаспия. Ее немногочисленные представители могут быть отнесены к сезонным кочевникам-овцеводам, отправлявшимся на летние пастбища на север/северо-восток и использовавших, по возможности, все пищевые ресурсы осваиваемой ими территории. Основной причиной таких перемещений был, скорее всего, экономический фактор, вынуждавший реорганизовать хозяйство и перейти к сезонным перекочевкам. Меридиональные маршруты перекочевок могли достигать нескольких сотен километров. К дополнительным видам хозяйствования относились рыболовство, охота, собирательство и немногочисленные домашние промыслы. Наличие овец и коров в местной северокавказской среде и только овец (редко – лошадей) в степной свидетельствует, что ухудшение климата, приведшее к сокращению площади пригодных для выпаса угодий, должно было изменить хозяйственный цикл. Такая «сезонная колонизация» была недолгой. В ней принимали участие отдельные группы населения, проникавшие в степи с юга и юго-востока. Возможно, часть мигрантов и пыталась осесть на некоторых водораздельных плато Средних Ергеней, но, скорее всего, такая попытка окончилась неудачей. Слабость обсуждаемой экономической модели заключалась в том, что это были преимущественно сезонные (летние) мигранты, их маршруты были приурочены к старым торговым путям. Потенциал пастбищ всей территории Северо-Западного Прикаспия не был задействован в полной мере. Это должно было приводить к конфликтам как с местным населением, так и с появившимися в этих же нишах другими переселенцами. Попытки продвижения далее на север, в срединную часть Волго-Донского междуречья, в Прикаспийскую низменность, также не увенчались успехом. Погребения степной северокавказской культуры в этих районах единичны. Кроме того, опасные дальние перекочевки могли приводить к нежелательному падежу скота, риску и повышенной смертности их участников. Возможно, местное население организовывало набеги на немногочисленных летних мигрантов и просто отбирала скот.

Колонизация не удалась и обсуждаемая рабочая модель хозяйственно-культурного типа степной северокавказской группы имела недостатки, что и предопределило ее кратковременность.

Сосуществовавшие как с носителями позднеямной культуры, так и со степной северокавказской группой представители раннекатакомбной культуры попытались создать более модернизированную хозяйственную структуру.

Полученные материалы позволяют предложить хозяйственно-экономическую модель раннекатакомбного населения (2600-2300 гг. до н.э.) Северо-Западного Прикаспия. В основе их экономики лежало подвижное животноводство, преимущественно, отгонное овцеводство нескольких форм. Сначала это были сезонные (летние) перекочевки с южных территорий основной метрополии на север в пустующие экологические ниши некоторых водораздельных плато Средних и Южных Ергеней и Кумо-Манычской впадины и возвращение на зимники в низовья Дона, Приазовские степи, Ставропольскую возвышенность. Экономический фактор стимулировал семейную миграцию. Впоследствии часть раннекатакомбного населения осела на новых территориях, и небольшие группы семейно-родственных коллективов стали перемещаться со своими стадами в пределах небольшой территории по принципу, аналогичному уже отработанному ямной культурой: пойма?водораздел. Это подтверждается компактным расселением носителей раннекатакомбной культуры внутри небольших освоенных экологических ниш Кумо-Манычской впадины, Южных и Средних Ергеней. Наконец, особенность третьей формы состояла в том, что отдельные районы Северо-Западного Прикаспия становятся в некотором смысле «родовыми или семейными центрами» раннекатакомбных групп (некоторые плато Средних Ергеней и пойменные участки Кумо-Манычской впадины). Такие регионы использовались и как зимние, и как летние пастбища, перекочевки уже происходят из освоенных территорий на юг и юго-восток (в зимники?) (например, в придолинные участки Ставропольской возвышенности, где часто встречены раннекатакомбные могильники, оставленные мужским населением).

Среди добывающих промыслов значительное место занимает рыболовство, нет никаких данных об охоте. Собирательство диких злаков и многочисленных степных растений, а также моллюсков играло огромную роль в повседневной жизни и приносило как продукты питания, так и сырье для изготовления многочисленных текстильных изделий и украшений. Никаких данных о занятии земледелием не получено. Практически все производства могли быть домашними. Необходимые вещи получали в обмен. Продуктами обмена становились сам скот; предметы домашнего производства, в первую очередь, кожевенного и текстильного; возможно, вяленая и соленая рыба, предположительно, соль.

Представленная модель является более прогрессивной и гибкой по сравнению с моделями ямного и степного северокавказского населения. Она учитывает многие ресурсы степной экологической ниши, способна приспосабливаться в зависимости от меняющихся условий, создавалась в условиях жесточайшего экологического кризиса и, в целом, характеризует стабильный образ жизни. Но ее слабость заключалась в том, что не все потенциальные возможности Северо-Западного Прикаспия были использованы. Это подтверждается ареалом распространения курганов раннекатакомбной культуры. Ее носители не учитывали все ресурсные возможности экологических ниш и перемещались в ограниченных пределах освоенной территории. Такой тип хозяйства должен был привести к быстрому истощению и деградации почв, водных источников.

Экономический потенциал ямно-катакомбной и полиритуальной групп нужно рассматривать в контексте хозяйственного уклада населения других культур, проживавших в экологических нишах Северо-Западного Прикаспия, в первую очередь, ямной, раннекатакомбной и восточноманычской. Во-первых, такие группы являются результатом взаимодействия носителей нескольких культурных традиций, в том числе и экономических, во-вторых, представители этих групп вряд ли создали свой тип экономики. Можно говорить только о некоторой специализации хозяйства. Многочисленная палеозоологическая коллекция из ямно-катакомбных погребений указывает на вероятную овцеводческую специализацию. Дополнительные пищевые ресурсы приносила охота, рыболовство и собирательство. Специфические формы предметов материальной культуры предполагают развитие только домашнего производства. Хозяйство представителей полиритуальных групп было определено, скорее всего, экономическим циклом носителей восточноманычской катакомбной культуры.

Ее анализ выходит за рамки представленной работы. Однако сложение и развитие в Северо-Западном Прикаспии нового хозяйственно культурного типа – кочевого сезонного пастушества – нельзя полностью оценить без накопленных данных по этой культуре. Распространение носителей этой традиции по всей территории Северо-Западного Прикаспия, сопровождающееся быстрым вытеснением, практически исчезновением культурных групп предшествующего периода, совпадает с экологической катастрофой. Пространственное размещение погребальных памятников указывает, что именно представители восточноманычской катакомбной культуры освоили все экологические ниши Северо-Западного Прикаспия. Половозрастные определения, полученные по нескольким могильникам Кумо-Манычской впадины, Южных Ергеней показывают, что в Северо-Западном Прикаспии сезонная пастушеская экономика поддерживалась трудом многочисленных небольших коллективов, предположительно, отдельных семей, или групп, объединяющих несколько семей. Курганные могильники восточноманычской катакомбной культуры могут рассматриваться как «семейные или родовые некрополи».

Предлагаемая хозяйственно-экономическая модель восточноманычской катакомбной культуры характеризовалась многокомпонентностью, использованием всех природных ресурсов экономических ниш Северо-Западного Прикаспия, направленностью на обеспечение необходимых потребностей мобильных пастушеских групп. Она была основана на подвижном пастушестве, комплексном собирательстве диких, в первую очередь, зерновых растений, корней и плодов; рыболовстве; дополнительные пищевые ресурсы приносила охота. Предположительно, существовали летние и зимние стоянки. Они могли посещаться в течение нескольких лет. Но основными стационарными родовыми и семейными центрами, скорее всего, были курганные могильники. Никакие навыки земледелия и огородничества не были развиты. Нет данных о приобретении в результате обменных операций продуктов земледелия (зерновых культур). В рамках подвижного скотоводства развивались многочисленные промыслы, удовлетворявшие все необходимые потребности как в предметах ежедневного пользования, так и престижно-значимых. Дополнительную поддержку такой системе оказывал многоступенчатый обмен, в рамках которого в степь попадали необходимое сырье, в первую очередь, металл, а также социально-престижные предметы – украшения, символы власти.

Эта модель отличается от моделей, предложенных для синхронных катакомбных культур других регионов, где известно достаточно много бытовых памятников и, предположительно, развивалась иная экономическая специализация.

Предложенные модели хозяйственно-экономического развития, созданные представителями многих культур и культурных групп, проживавших на территории Северо-Западного Прикаспия в течение почти двух тысячелетий, показывают, что этот регион, его природно-климатические условия, потенциальные ресурсные запасы способствовали сложению и развитию новых экономических моделей, основанных на пастбищном отгонном скотоводстве; комплексном собирательстве; рыболовстве и охоте; развитии домашних производств; системе обмена. Именно сезонное использование пастбищных угодий и других природных ресурсов сделало представленную экономическую систему максимально оптимальной, что и определило расцвет многих культур в условиях аридизации климата в середине III тыс. до н.э. В зависимости от исторической ситуации проводниками экономической системы были сезонные пастушеские группы (носители степного энеолита, ранней и поздней степной майкопской культуры, степной северокавказской культуры и часть раннекатакомбных групп); осевшее в Северо-Западном Прикаспии население (носители ямной культуры, часть раннекатакомбных групп, представители восточноманычской катакомбной культуры); отдельные семейно-родовые группы или более высоко организованные социальные коллективы.

В заключении подводятся итоги проведенного исследования Северо-Западного Прикаспия. Уже с эпохи энеолита и на протяжении всего бронзового века Северо-Западный Прикаспий стал своеобразной культурной и исторической провинцией, развитие которой шло своим путем. Мозаика ландшафтов постоянно сменялась культурной мозаикой. На протяжении нескольких тысячелетий через равнинные пространства стремительно проходили носители разных традиций. Они создали новую экономическую систему – подвижное кочевое скотоводство, основанное на использовании всех природных ресурсов, развитии животноводства, ремесленного производства, многоуровневой системе связей.

Отметим слабость и преимущества выбранного в данной работе подхода.

Представленный анализ археологического источника – материалов многочисленных курганов и погребений – убедительно показал, что на протяжении двух тысячелетий – в конце V – конце III тыс. до н.э. – Северо-Западный Прикаспий населяли многочисленные культурные группы. Они различались по погребальному обряду, деталям костюма и бытовому инвентарю, антропологическому типу. Главный результат сопоставительного анализа – исследуемый регион развивался не в изоляции от сопредельных территорий. Он являлся частью «большой Ойкумены», куда входили долины крупных рек – Волги и Дона, побережья великих морей – Каспийского и Черного; южным рубежом ее можно считать главный хребет Кавказских гор, северным – лесостепь средней полосы России. Однако внутри этого «освоенного пространства» различные культурные группы развивались по своему особому историческому пути, многие из представителей таких групп, попав в Прикаспий, вынуждены были либо быстро пересечь его, либо приспособиться к новым природным условиям. Представленный широкий сопоставительный фон позволил, полагаю, оценить специфику местных вариантов многих культур, носители которых поначалу были в Прикаспии лишь пришлыми переселенцами.

Конечно, проблемы генезиса культур, оставшиеся за пределами данного исследования, могли бы точнее ответить на вопрос, что заставило представителей этих традиций осваивать сначала пустующие, а потом и переселенные экологические ниши Северо-Западного Прикаспия. Но таким проблемам должна быть посвящена особая работа.

Выявление последовательности культур – вторая основная задача. Перспективность примененного комплексного метода очевидна. Хотя и здесь часто некоторые положения пока могут быть обозначены только как гипотетические. Это вызвано тем, что зачастую данные археологического источника фрагментарны, а новые методы были применены на ограниченной территории пилотных участков. Развитие науки диктует отбор новых источников, и не всегда возможно их восстановить, работая с материалами старых раскопок. Сама наука тоже развивается, и то, что казалось неизменным всего лишь короткое время назад, требует проверки и часто даже пересмотра. Это касается, в первую очередь, обсуждаемых исторических интервалов существования той или иной культуры. Однако именно это приближает нас, возможно, к более точному представлению о том, какова же могла быть этнокультурная ситуация в регионе, как она менялась на протяжении довольно значительного времени, какие маргинальные временные и территориальные границы можно очертить, когда мы пытаемся восстановить сложные процессы смены культур, взаимодействия их носителей, реконструировать пути их миграций или просто сезонных перекочевок внутри освоенной территории.

Наконец, изучение проблемы эксплуатации степных экологических ниш носителями разных культур, реконструкция вариаций их хозяйственно-экономических систем, уровня влияния их друг на друга предоставляет возможность оценить степень и качество изменений, затронувших первобытное общество под влиянием развития подвижного пастушества, ремесленного производства, системы межкультурного обмена. Конечно, многие из этих вопросов должны быть оценены и с точки зрения развития социальной структуры изучаемых обществ. Однако эти проблемы пока остались за рамками данного исследования. Слабостью многих реконструкций является их условность, недостаточная представительность многих ее компонентов. Пилотные участки новых исследований, к сожалению, не охватывают всю территорию. Самыми изученными оказались экологические ниши Кумо-Манычской впадины, Южных и Средних Ергеней. Тем не менее, полученные данные свидетельствуют, что уже носители степной энеолитической культуры, еще связанные с предшествующим обществом охотников, собирателей и рыболовов, были основателями совершенно иного типа хозяйства – подвижного пастушества, успешное развитие которого было определено теми экологическими условиями, которые предоставляли для его развития степные экологические ниши. Полученные в течение многих лет этноботанические данные по материалам культур эпохи бронзы Северо-Западного Прикаспия указывают, что нет никаких свидетельств о развитии земледелия в этом регионе в эпоху энеолита – бронзового века. Скорее всего, сухие степи и полупустыни с незначительными водными резервуарами вряд ли подходили для экстенсивного хлебопашества. Однако комплексное собирательство диких злаков и многочисленных водных и степных растений приносило значительную долю пищевых ресурсов, дополнением к ежедневному рациону стали речные и морепродукты. Физический облик носителей разных культур показывает, что степные жители не испытывали пищевые стрессы, а отсутствие следов травм и боевых повреждений – на их сравнительно спокойный и мирный образ жизни. Многие представители ямной и катакомбной культур доживали до преклонного возраста. Они занимались физическим трудом, были выносливы, много ходили пешком.

Эксплуатация довольно суровых, с точки зрения экологии, природных зон требовала развития и технологического уровня: использования тягловой силы быков и лошадей; колесного транспорта; многих домашних производств, системы обмена; внедрения новой сезонной эксплуатации пастбищных угодий; выявления удобных путей перекочевок.

Предложенные модели хозяйственно-культурных систем отличаются друг от друга и требуют дополнительных пояснений, основанных в будущем на более критичном анализе всех имеющихся данных. Многие из этих моделей могут быть проверены, верифицированы на материалах сходных, близких по времени или по территории расселения, иных культур. Однако такой сопоставительный анализ возможен только при условии наличия идентичных источниковых баз данных. Такие потенциальные модели позволят осветить дополнительные грани сложного исторического процесса освоения Евразийского степного пояса и того самостоятельного вклада, который внесла в него каждая из рассмотренных в этой книге культурных групп, проживавших на территории Северо-Западного Прикаспия в V-III тысячелетии до н.э.

загрузка...