Delist.ru

Групповой эгоизм в российском обществе: социологический анализ (05.04.2007)

Автор: Нечушкин Александр Юрьевич

Очевидно, что дело не в том, чтобы сделать выбор между интегрированностью в мировое сообщество и сохранением самобытности, а сохранить свободу в идентификационном выборе, действовать в соответствии с навыками групповой адаптации. Для россиян после разочарования «признания цивилизованным миром» становится ясно, что равнение на «европейскую» или «мировую идентичность» имеет издержки «несамостоятельности», вместо синдрома «неполноценности». Вот почему идентификационный выбор является для россиян выражением групповой индивидуальности, чисто «внутренним делом», определяет преимущественно социальное самочувствие и социальное самомнение. Имущественная идентификация расставляет точки в том смысле, что у россиян обозначился «иммунитет» к идеологиям, выходящим за пределы группового взаимодействия. Если предназначение идеологии состоит в самоопределении человека, то имущественная идентификация обеспечивает узнаваемость и стабильность как раз в системе взаимодействия, по поводу «материального потребления» и «блокирует» взаимодействие идентификационных влияний, связанных с политической и культурно-символической сферами.

По мнению диссертанта, групповой эгоизм предоставляет возможность «свободы» от определения себя как «ответственных индивидов», переориентируя на безличностный, социально анонимный индивидуализм. Поэтому формирование идентичности обретает характер дистанцирования от легитимной интеграции в общество. Групповой эгоизм имеет ограничения в виде «истощения ресурсов», что вынуждает обращаться к поддержке государства, так как общество касается системного столкновения интересов или существующего конфликта социальной напряженности. Вероятно, «пропуск» идентификации на «среднем уровне», когда выверенное опытом определение «близкого круга» не переводится на режим согласования со структурными и нормативными органами, создает ситуацию идентификационной неопределенности. Вместо создания эффективных взаимосвязей, нацеленных на реализацию социального взаимодействия, группы воспроизводят «эффективную общность», занятую «оправданием» групповых претензий.

В параграфе 3.2 «Ценностная транзиция российского общества: от коллективизма к групповому эгоизму» автор обращается к исследованию ценностной транзиции в российском обществе, связанной с утратой доверия к коллективному патернализму и неэффективностью достиженческих ценностей.

Подчеркивается, что ценности, как наиболее значимые жизненные цели, и способы их достижения, как придающие смысл социальной жизни, не оказывают непосредственного влияния на поведение индивидов, но определяют их жизненные претензии, степень интеграции общества и характер межгруппового взаимодействия. В российском обществе существует проблема достижения социально-ценностного консенсуса, согласования интересов на основе интегративных ценностей. Об этом свидетельствуют и конфликт поколений, и социальная напряженность, и доминирование потребительских установок, и затруднения с гражданской идентичностью россиян.

Выявлено, что демонстрируемые либеральные ценности «проблематичны» в восприятии, потому что не осознаются как достаточно эффективные, в связи с неравенством доступа к политическим и правовым ресурсам, не укреплены в социальном опыте и, не в последнюю очередь, оцениваются сложившейся системой группового взаимодействия. Если в обществе слабо действуют институциональные ограничения, ценности теряют смысл, как обеспечивающие позитивность восприятия и превращения в «символы» упорядочивания существующих социальных норм, т. е. происходит их институционализация, перевод из усилий – цели в ценность – средства.

Складывается впечатление, что у большинства россиян выработана дистанцированность к тем, кто подвергает сомнению риск и собственные цели, не имеющие достойного смысла. Самоорганизация в российском обществе имеет двойной смысл: на «народном» уровне сохраняются традиционные ценности, но в реальности социальные взаимозависимости воплощают инструментальные схемы. То, что можно считать процессом демократизации и рационализации сознания, воспринимается как внедрение в виде реализации традиционных ценностей, обращение к духовности, коллективизму, державности. В качестве контраргумента подчеркивается антимодернизационный потенциал коллективных ценностей. По нашему мнению, следует различать фундаментальные ценности, о приверженности которым заявляют респонденты, и ориентации на инструментальные ценности, которые легитимируют межгрупповое взаимодействие. Характерно, что ценности профессионализма, успеха нужны для различения от других и не направлены на достижение социального взаимопонимания. То, что в социальном самочувствии россияне выражают, как социальные ценности, может интерпретироваться для групповой консолидации и, тем самым, больше дистанцироваться от других. Однако не следует переоценивать интегрированность ценностей в деятельности групп: ни одна ценность не обладает мобилизационной мотивацией, а скорее, задает определенные групповые ориентации, существующие независимо от социальных ценностей. Иначе говоря, группы в российском обществе «выработали» нейтрально-ценностный код, так как с ценностями «связываются» прошлое или внешние формы социальной идентификации, но не неформальные социальные практики. Подобный индифферентизм приводит к тому, что государству выгодно применять негативную мобилизацию, «образ внешнего врага», так как позитивные ценности воспринимаются как «идеальная схема», не имеющая отношения к социальным практикам.

Как известно, самоопределение россиян амбивалентно, так как адекватно состоянию межгруппового взаимодействия с отказом от институциональных ограничений. Подобным же образом самооценка группы выводится из ее «идеологизации» по сравнению с другими, но только в той степени, которая оправдывает групповое превосходство или групповую изоляцию. Так как группы ориентированы на «амбициозный успех» или «оборонительную позицию», они будут апеллировать в первом случае к инструментальным, во втором – к фундаментальным ценностям. Успех в российском обществе представляет мобилизацию внутренних ресурсов и доступ к ресурсам общества путем избавления от социальных обязательств и принятия «конфликтности» других групп. При этом в групповом сознании действует ограниченность «социальной реакции», т.е. группа вынуждена соединяться, чтобы не выключиться из системы социального взаимодействия.

Если говорить о ценностной дифференциации российского общества, то она рассчитана на поиск «социального взаимодействия» и реализуется не в выборе «интегрирующего ядра», а скорее, ценностного балансира, дающего возможность социального маневра. Группы не готовы принять фундаментальные ценности, ценности успешны в силу того, что предполагают институционализацию группового взаимодействия, добровольное и вынужденное ограничение активности путем компромисса или давления со стороны государства. Характерно, что социальные ценности привязываются к государству, отсюда их «народность» и явный индифферентизм в «правовой сфере». Поэтому сценарий воспринимается естественным, если не связан с применением социальных санкций. Что же касается осуждения или сочувствия со стороны отвергнутых групп, то их влияние ограничивается запретом на нарушение границ «группового пространства». Короче говоря, иерархия социальных ценностей в российском обществе уступает экономической и социальной сферам, так как результатом преобразований станут, в первую очередь, не рационализация социального взаимодействия и деинфантилизация сознания, а конкуренция социальных групп, которые успешно или менее успешно используют «мифы» и ценности для предложения легитимности собственным групповым интересам.

Автор диссертации подчеркивает, что социальные ценности, которые в советский период были «принудительными», связаны с демонстрацией лояльности, «раскодируются» в российском обществе «двояким образом». С одной стороны, можно говорить о «лицемерии», «притворстве» респондентов, позиционирующих приверженность ценностям и поступающих часто противоположным образом. С другой – респонденты проявляют интерес к возрождению интегративных целей, чтобы поступиться «завоеваниями реформ» ради порядка и социальной справедливости. Вероятно, сознается то, что в восприятии социальные ценности ассоциируются с конформизмом, готовностью играть по правилам, предлагаемым государством, но не содержащим социальной ответственности. В то же время респонденты ощущают страхи и тревоги по поводу потери социальной идентичности, социальной безопасности и, главное, социальной уверенности. Они хотели бы иметь «государство», чтобы были определены цели развития и принципы социального порядка, чтобы их обращение к фундаментальным социальным ценностям было не индивидуальным или групповым выбором, а санкционировалось «сверху», носило характер социальной директивы и обязательного роста социального взаимодействия.

В связи с этим становится очевидным, что деиерархизация социальных ценностей, их ограничение ценностным балансиром и двойственность разводится демонстрацией конформизма и инструментальности, пригодных для применения в конкретных сценариях. Социальные ценности не представляют потребность группового взаимодействия потому, что ассоциируются со сферой «достижимого», не соотносимого с сетью социальных взаимодействий. Ценность «социальной солидарности» осмыслена на «среднем уровне», что свидетельствует об амбивалентном отношении: с одной стороны, респонденты нуждаются в социальной эмпатии, взаимности, интегративных ценностях, так как имеют ограниченность индивидуальных и групповых ресурсов, с другой – социальный контроль «грозит» уходом от «отстаивания» собственных интересов и необходимости достижения социального консенсуса, что весьма проблематично без навыков достиженческой культуры.

Параграф 3.3 «Групповой эгоизм и мозаичность культурных норм» содержит анализ культурного диссонанса в самочувствии и поведении социальных слоев и групп российского общества, который проявляется в парадоксальном согласовании разнонаправленных культурных норм.

Выявлено, что групповой эгоизм как способ организации, способ идентификации групп, влияет на формирование культурного диссонанса, несовпадения культурных норм. В первую очередь, речь идет о противопоставлении протестантского отношения к жизни, связанного с приращением морального и интеллектуального богатства, и православной традиции, в которой православный аскетизм создает предпосылки для стабильного, но статичного политического и хозяйственного механизма.

Автор диссертации полагает, что ни одна социальная группа не исповедует индивидуалистические ценности, культуру обогащения и успеха, апеллируя к ценности спокойной совести и душевной гармонии. Даже среди предпринимателей и молодежи, которые выделяются позитивным отношением к преобразованиям, уровень поддержания данной ценности составляет 80,6 % и 87,9 % при среднем показателе 93,4 %. Православная культура выступает «высоким символическим измерением», при помощи которого реализуются расходящиеся групповые стратегии. Необходимо отметить, что так называемые «православные ценности» образуют «культурный каркас», в то время как респонденты следуют принципам и нормам протестантской рыночной культуры. Такое разделение оставляет «нетронутым» привычку социального участия, потому что высшие ценности, составляющие представления об идеальном значении человека, идеальной жизни, не могут влиять на межгрупповые отношения, ориентированные на конкретные потребности и признание за «чужими» эгоистических индивидов. Но и протестантская культура принимает в российском обществе форму поощрения успеха «любой ценой» и из нее исчезло нравственное содержание, православие придерживается ответственности за выполненную работу, неукоснительное соблюдение социальных норм и правил. Респонденты селекционируют протестантский этос ссылкой на православную традицию. Даже в сопутствующих друг другу понятиях, таких как «личное и общественное», «правовое и нравственное», «профессиональное и общечеловеческое», в условиях расколотости сознания и его реализации можно обнаружить процессы противостояния несогласованности, противоречивости, отмечает Ж.Т. Тощенко. Применение тех или иных культурных норм не исключает, а только усиливает противоречивость, которая, тем не менее, выполняет социально-ориентационную роль, позволяя в зависимости от ситуации демонстрировать «удобные» ценности. Под влиянием группового эгоизма культурные ценности из способа организации превращаются в способ презентации, детерминации намерений, не являясь фундаментом групповой идентичности и группового сознания.

Рыночная культура в российском обществе демонстрируется элитами и средним классом (предпринимателями), которые в отношениях с базисными слоями представляются традиционными, т. е. призывают к терпению, «добровольному труду» и примирению с обстоятельствами. Базисные слои российского общества, не испытывая зависти к богатству, видят свое достоинство в том, чтобы «жить как все», имея в виду «жизненные ориентиры среднего класса». Так как в России ни одна группа не обладает традициями рыночной культуры, можно предположить, что бинарность рыночной и православной культур является «поверхностной», не отражающей сдвиги в миросозерцании большинства россиян. Во-первых, россияне живут в ситуативном социальном пространстве, где значение имеют не культурные нормы, а приспособительные или достиженческие установки. Во-вторых, ценности вызывают у населения ассоциации с прошлым (92 % россиян ассоциируют их с культурным наследием) и не относятся к актуальным социальным взаимодействиям. В-третьих, респонденты отбирают культурные нормы в соответствии с поставленными линиями и групповыми целями и ориентируются на них в качестве «маркера» для опознания «чужих» и «своих».

Таким образом, разорванность культуры в российском обществе обладает эффектом «самонаправленного воздействия», применение формул консолидации по отношению к прошлому и признание «группового эгоизма» в настоящем, как непреодолимой тенденции, фактически блокируют перемену групп в реальной рыночной культуре. Россияне приспособились к рефлексному переносу культуры через неопределенность выражения культурных ценностей. Конфликт поколений, который свидетельствует о разной степени культурных образов, принимает в российском обществе ситуативный характер: молодежь смещается в экономику, в то время как политическая и социальная сферы являются «уделом» старших поколений с воспроизводством традиций стабильности, узнаваемости культурных норм. Возможно, культура обладает в восприятии россиян наибольшей степенью интеграции, которая в закрытом обществе сформировала чувство «дистанцирования» от других во внешнем мире, и для большинства респондентов восприятие рыночной культуры означало бы стать «европейцем», что представляется весьма трудным по социоструктурному и идентификационному кодам. Если для политики, символики воспитание статуса рыночной культуры означает «возвращение к себе в Европу», россияне испытывают чувство «неполноценности», так как по критериям рыночной культуры он неизбежно прерывает ее обладание и становится в положение униженного.

В главе 4 «Социальное доверие в российском обществе: пути преодоления группового эгоизма» автор рассматривает проблемы группового эгоизма в контексте дефицита социального доверия в российском обществе, связанного с одобрением практик группового дистанцирования и группового обособления.

В параграфе 4.1 «Кризис доверия в российском обществе как катализатор группового эгоизма» диссертант обращается к анализу уровня социального доверия в российском обществе с целью выявления взаимосвязи между социальным доверием и воспроизводством группового эгоизма.

Подчеркивается, что доверие, сотрудничество и взаимодействие имеют реальное значение для функционирования общественного сектора. Поставторитарное государство может предоставлять населению социальные блага – образование, социальную занятость, помощь малоимущим – лишь при условии, что общество проявляет хотя бы минимум доверия к его способности справедливо и надежно перераспределять ресурсы между группами, различающимися по возрасту и уровню дохода. В российском обществе доверие к государству резко снизилось не только в связи с неспособностью государства распределять социальные блага, но и с ограниченными возможностями неформальных практик, «перераспределения» социальных благ конвенционально на неформальной основе. Иными словами, доверие в российском обществе ограничивается традициями близкого круга или групп. Что же касается доверия к государству, но его степень зависит от недоверия к другим социальным группам. Россияне не доверяют государству, но еще в большей степени они не доверяют другим социальным группам.

На взгляд диссертанта, обоснованность недоверия определяется тем, что оно стало инструментом группового эгоизма, так как может стать закрытым от нападок в узкогрупповых нормах. Группа как бы находит оправдание в том, что не ожидает ничего хорошего ни от государства, ни от сограждан. Она переносит на государственные институты ощущение недоверия, т. е. воображаемый негатив в восприятии государственных институтов становится реальным. Критика судебной системы, милиции и парламента не привела к улучшению их деятельности, наоборот, это создало условия для «снижения стандартов» деятельности. И это при том, что государственные институты действуют в автономном от социального доверия режиме. Объяснение можно найти в том, что государственные институты в той или иной степени выражают групповые интересы.

Так как большинство россиян привыкли в 90-е гг. жить в условиях «анархического порядка», они избегали контактов с государством, что могло бы усилить или понизить доверие. Предпочтение действовать через неформальные соглашения предполагает выключение государства или сведение его деятельности к минимуму. Такая ситуация вызывает недоверие к представителям по ориентации групп. Элитные группы не хотят «экспансии государства», базисные – недовольны уровнем поддержки государства. Иными словами, от государства ожидают реализации роли «гаранта общества», от других социальных групп – выдвижения противоречащих друг другу требований. Население не сформировало мнения о социальной роли государства, живет образами «традиционных производственных классов» и ориентируется не на социальные нормы, а их групповые образы.

Обосновывается вывод, что дефицит социального доверия в российском обществе является следствием неструктурированности группового взаимодействия, ориентированности структуры ожиданий на эгоизм других групп, даже при нарушении социально-ролевых статусов. Сложившаяся система социальных отношений не сформировала структурные изменения на поведение групп, тем более, что группы не выработали и собственных поведенческих кодов, руководствуясь «инновационными сегментами». Таким образом, недоверие «структурировано» в системе группового взаимодействия в силу неэффективности использования структурных и институциональных ограничений.

Подчеркивается, что в сложившейся ситуации отказа в кредите доверия групповые взаимодействия выстраиваются по линии «предупреждение», «избегание контактов», на повышение адаптации, что, конечно, создает «издержки общения» и стремление к «минимизации», ограничению необходимости отношений. Перекос в сторону «недоверия» переносится и на сферу микросоциума.

С точки зрения диссертанта, россияне переносят на государство социально-ролевые ожидания и применяют практики «недоверия» к другим социальным группам. Наибольшее недоверие распространяется на те группы общества, интеграция которых не состоялась и не имеет объективной основой конфликт интересов. Ограничивая доверие «близкому кругу», респонденты вступают в реакцию «расширенного недоверия». Таким образом, теряет смысл социальный контроль, поскольку троекратный мониторинг осуществляется для групп, не вызывающих подозрение в личных групповых амбициях. Так, респонденты негативно оценивают профессиональную деятельность работников здравоохранения и образования, часто упрекая в непрофессионализме, хаотичности и коррупционности. Системе здравоохранения, по данным 2004 г., не доверяют 36,7 % россиян. На работников здравоохранения, как социально-профессиональную группу, возлагаются грехи недофинансирования, что порождает неквалифицированные медицинские услуги и текучесть кадров. Подозрение в групповом эгоизме является надуманным, так как среди работников здравоохранения «циников» не больше, чем в любой другой социально-профессиональной группе.

Тем самым усиливается сегментация нормативной аномии, приводя к усилению группового эгоизма. Респонденты выступают за сильное государство, но так и не определились в оценке «сильного» общества. Доверие к государству поддерживается потребностью в стабильном порядке, но при отсутствии доверия в межгрупповом взаимодействии, высока степень автономности государства от общества и проблематизировано отношение к социальным институтам, которые не воспринимаются независимыми, как форма реализации групповых интересов. Поэтому открытым остается формирование заинтересованности в достижении стабильного социального порядка.

Параграф 4.2 «Альтернатива групповому эгоизму: консенсус интересов социальных групп» посвящен анализу перспектив достижения консенсуса интересов социальных групп в российском обществе как альтернатива групповому эгоизму.

В диссертации реализуется положение, что групповой эгоизм ориентирован на доминирование группового интереса, как конкретной опоры деятельности. Мы отмечаем, что институциональные практики в российском обществе ограничены неформальными соглашениями, и можно предположить, что они могут принести успех, если обещают больше выгод действующим социальным группам. Так же ни одна из групп российского общества не исходит из обозначения институциональных практик, как безальтернативных.

Выявлено, что поиск «идентифицируемого» института взаимодействия блокируется не только ретроактивизмом россиян, но и нормативной неконсистентностью, противоречивостью существующих норм и правил. Наведение политической стабильности выглядит привлекательным, так как с ней ассоциируются «право и порядок», которые поддерживаются большинством опрошенных (73 %). Вероятно, нормативная стабильность требует применения усилий социальных групп с ориентацией мониторинга социальных норм на их применение с целью демонстрации реальных, а не воображаемых проектов.

Подчеркивается, что современный социальный порядок рассматривается респондентами двояко: как социальная данность и как не совпадающий с идеальным значением «порядок». Поэтому взгляд в прошлое демонстрирует неудовлетворенность «настоящим», хотя многие признают социальный порядок наиболее адекватным «настоящему», заявляют о его превращении из нелегального в легитимный, что открывает перспективы нахождения социально ценностного консенсуса. Существующий порядок осознается формальным, из него исходят, апеллируя к правовым нормам, но сфера социального взаимодействия относится в восприятии респондентов к неформальным, коллективным соглашениям. Требования, которые вносятся лояльным порядком, не обязательно становятся условием деятельности людей. Поэтому наблюдается воспроизводство досоциальных отношений, обладающих для респондентов большей «узнаваемостью» и применением, чем легальные, формальные нормы. Правомерность поведения членов общества, к сожалению, определяется не предписанными нормами, а сословными групповыми интересами. В реальности это выражается в постоянном стремлении выйти за пределы легального порядка, ритуализме и абсентеизме в отношениях с другими социальными группами. Можно отметить тенденцию «стагнации» легального порядка, т. е. демонстрацию привязанности к формальным нормам. На наш взгляд, в российском обществе сегментация социального порядка сузила бы влияние группового эгоизма до уровня «конфликта интересов», вполне реализованных в рамках демократических институтов. Очевидно, социальный порядок может стать пространством преобразования борьбы частных интересов в состязательность интересов, определяемых только собственно правовыми и социальными нормами. Пока же россияне могут повторять или не повторять «достижения» или «провалы» по отстаиванию своих интересов.

Автор диссертации придерживается позиции, что сдвиг в сторону от группового эгоизма вероятен, если россияне осознают себя гражданами и сопоставят реализацию групповых интересов в гражданских ассоциациях, надеясь отстоять социальную компетентность и престиж, чтобы их приняли как равноправных партнеров в диалоге общества и государства. До сих пор большинству россиян присущ правовой нигилизм, т. е. перенос собственной правовой некомпетентности на противоречивость существующих законов. Руководствуясь этим правилом, 62 % опрошенных относятся к нарушению закона в зависимости от ситуации и при том, что большинство хотели бы наведения порядка, 53 % склонны опровергать проявление группового эгоизма, выдвигая при этом завышенные критерии к государственным структурам и явно заниженные – по отношению к себе и «своей» социальной группе. С отрицательным отношением россиян к праву и законности можно связывать и возможности становления в России правового государства. Иначе повторяется ситуация взаимного обвинения: власть исходит из неправового состояния общества, общество считает, что государство не способно обеспечить права и свободы граждан.

Таким образом, пути преодоления группового эгоизма в российском обществе не представляются перспективными в плане «усиления» вмешательства государства. Более предпочтительно преодоление ретроактивизма и внедрение социального порядка, который «легитимирован» населением, исходит из того, что «наихудшие» социальные нормы лучше «совершенного» группового эгоизма. Наконец, наличие правопорядка, как системы обеспечения прав граждан и их правовой компетенции, «выбивает почву» из-под политики ограничения группового эгоизма маргинализующим или внеэкономическим принуждением. Корпорации, как субъекты социальной активности, несмотря на риск элитных интересов, применяя стратегии «завоевания рынка», демонстрируют обществу возможность рационального выражения интересов, даже ценой «лоббирования» собственных проектов. При этом речь не идет об «устранении государства», с которым у россиян ассоциируется «порядок», речь идет о восстановлении социального доверия, как ресурса межгруппового взаимодействия, который «рассредоточивается» в соответствии с ожиданиями отдельных групп и не может быть инструментом давления на государство с целью завоевания социальных привилегий и способом оправдания группового эгоизма.

В Заключении подводятся окончательные итоги исследования, делаются общие выводы.

По теме диссертации опубликованы следующие работы:

I. Монографии

Нечушкин А.Ю. Групповой эгоизм в российском обществе. М: Социально-гуманитарные знания. 2006. – 9 п.л.

II. Брошюры

Нечушкин А.Ю. Групповой эгоизм: теоретические проблемы исследования. Ростов-н/Д: Изд-во СКНЦ ВШ, 2002. – 1 п.л.

Нечушкин А.Ю. Групповой эгоизм: классическая парадигма исследования. Ростов-н/Д: Изд-во СКНЦ ВШ, 2002. – 1 п.л.

Нечушкин А.Ю. Групповой эгоизм: дисфункциональность и функциональная альтернатива. Ростов-н/Д: Изд-во СКНЦ ВШ, 2004. – 1 п.л.

Нечушкин А.Ю. Социальная дифференциация российского общества: структурные предписания группового эгоизма. Ростов-н/Д: Наука–Пресс, 2005. – 1 п.л.

Нечушкин А.Ю. Групповой эгоизм в социальной мобильности российского общества. Ростов-н/Д: Наука–Пресс, 2006. – 1,1 п.л.

загрузка...