Delist.ru

Социокультурная традиция и внешнеполитический менталитет современной Японии (05.04.2007)

Автор: Чугров Сергей Владиславович

В главе 4 «Особенности современного японского внешнеполитического менталитета и поведения» рассматривается восприятие японцами политической сферы, которое сохраняет японскую специфику, несмотря на воздействие глобализации.

Параграф 4.1. «Сочетание традиционализма и модернизма в современном японском политическом мышлении» содержит анализ конфликта между «старым и новым» в условиях «третьей интернационализации».

Автор рассматривает проявления патернализма и группизма как наследие традиции, сохранившейся в современном японском обществе и восходящей к Средним векам, когда сложилась система социальных связей, первооснова которой – институт иэ (дом, семья). По сию пору личные отношения внутри своей референтной группы считаются важнее, чем другие взаимоотношения. Термин иэ употребим в качестве почти синонима концепции “семейного государства”. Аналогию можно найти и у Макса Вебера в его анализе механизма власти при традиционном господстве, который функционирует сначала как расширенный «дом» правителя («патримонализм)».

В послевоенной Японии патернализм был отвергнут как на национальном, так и на семейном уровне, но в модифицированной форме оказался органично встроенным в новую систему. Рудименты патерналистской структуры остаются в национальном сознании в латентном виде. Если сравнить ограничения, накладываемые психологией патернализма и группизма, с полузакрытостью страны в международном аспекте, то окажется, что этническая группа («мы, японцы») в известном смысле противопоставлена всему остальному миру. В сознании общества закрепилось восприятие окружения страны сквозь призму японоцентристских представлений.

Японская социология для обозначения особой среды взаимодействия между индивидуумами (а также между группами), использует термин «контекстуальность» (канкэйтай). Контекст подразумевает имманентную связь субъекта с ситуацией и с окружающими индивидуумами, иначе говоря, существование сети сильной взаимозависимости. На Западе господствует взаимодействие между индивидуалами, в Японии же – между контекстуалами. Поведение последних – функция от контекста ситуации. Контекстуалы рассматривают взаимопонимание как цель, поскольку оно является неотъемлемым элементом их мироощущения, “среды обитания”. Взаимодействие между индивидуалами происходит вне их личных “сред обитания” и рассматривается ими как средство достижения своих целей. Японская партитивная личность скорее экстравертна, ориентируется на внешнее пространство, каждый раз соотнося себя с внешним миром.

При всех оговорках, западные общественные системы строятся на основе суммы составляющих их индивидуумов, обладающих достаточно выраженной субъективностью. Японские социальные структуры можно определить как автономно распределенные иерархические системы, действующие в организациях, ассоциациях или политических партиях. В этих системах подчас нет структур, выполняющих предписанные роли, нет однозначно определенного центра принятия решения. Это своего рода сетевые социальные структуры, которые распространились в японском обществе в виде “политических кругов”, “предпринимательских кругов” и “академических кругов” и которым свойственны некоторые общие параметры и механизмы принятия решений. Японцам важно вписаться в контекст, а представителям Запада – переломить контекст.

Для западного мышления характерно четкое целеполагание и оперирование дилеммами (“или – или – третьего не дано”). Такие системы мышления можно назвать линейными, то есть имеющими однозначное решение. Для некоторых восточных систем мышления, в частности японской, характерны трилеммы: решение находят не в линейной оппозиции “или – или”, а где-нибудь в иной плоскости (“не это и не то, а нечто совсем иное”). Или же – “ это и то, одно в другом”.

Японцам изначально свойственна установка на синтез разнородных идей и гармонизацию, а не на анализ и расчленение. Эта особенность довольно часто проявляется в ходе переговоров. Японцы подчас готовы принять оба противоположных в западном понимании варианта решения, но – в своей интерпретации, меняющей суть решения проблемы.

На Западе наука со времен Декарта опирается на редукционизм и рассматривает объекты, устанавливая четкие границы между феноменами. Западная формальная логика создает типологию объектов, организуя их по принципу классификационного древа и подразделяя на категории (общее – более частное – индивидуальное). Японское мышление – под стать библиотечному каталогу. Оно рассматривает объекты сразу с нескольких сторон, обращая внимание на то, чем они отличаются друг от друга в зависимости от конкретной задачи или ситуации. В различных контекстах, понятно, одни и те же объекты могут быть весьма схожи или, наоборот, разительно противопоставлены. Японская научная логика не устанавливает точных границ между объектами, разделяя их лишь в случае необходимости. Она скорее ориентирована на нестрогую классификацию по множественным признакам и модальную, индетерминистскую логику, тем самым отличаясь от западной науки, которая опирается на формальную классификацию и детерминистскую логику.

В сегодняшнем японском обществе распространены структуры, тесно сопряженные с помощью информационных потоков, в которых значительную роль играют социально-статусные нормы. Многие социологи и лингвисты отождествляют коммуникативную ситуацию с социальной ситуацией. Социальная ситуация определяется в коммуникативном контексте как некая совокупность социально значимых условий актуализации коммуникации, упрощающая или затрудняющая контакт коммуникантов и их взаимопонимание. Существенные параметры социальной/коммуникативной ситуации формируют коммуниканты в зависимости от своего социального статуса, коммуникативных ролей и мнения окружающих. Несомненно, Япония – это именно та страна, где социальный статус особенно сильно воздействует на ролевые отношения коммуникантов и характер их общения.

Японские традиции международных отношений преимущественно акцентируют этический момент. Представители Токио на переговорах обычно описывают трудности, испытываемые Японией, и ожидают от партнеров если не сочувственного, то понимающего отношения, и, как правило, испытывают психологический дискомфорт от прагматического и эгоистического подхода американских переговорщиков. Японцы стараются избегать явных отказов и прибегают, как правило, к различным эвфемизмам для того, чтобы не ставить в неловкое положение и партнеров, и себя. Носителям иной социокультурной традиции порой трудно понимать этот уровень коммуникации. При переговорах необходимо учитывать подобные нюансы этого метаязыка, обусловленные этнокультурными различиями.

В параграфе 4.2. «Японская социально-политическая мысль о глобализации в условиях информационного общества» автор сделал попытку дать общее представление о наиболее значимых, с точки зрения российского исследователя, и характерных сдвигах, происходящих в японской социально-политической мысли на переломе тысячелетий и имеющих влияние на формирование внешнеполитического курса. В качестве объекта анализа избрано академическое сообщество как своеобразная группа интересов, оказывающая воздействие на менталитет политической элиты.

Япония представляет собой локальное культурное сообщество с выраженными элементами этноцентризма, но все-таки в высокой степени открытое для возможных влияний внешнего окружения. Японские академические круги демонстрируют баланс между этноцентризмом и восприимчивостью и считают, что общество должно избегать «столкновения цивилизаций», к которому часто расположены этноцентристские социумы.

Японское обществоведение на протяжении около четырех десятилетий после войны развивалось в основном в «парадигме освоения» (выражение А.Д. Богатурова), то есть заимствования и копирования американской стратегии и методов научного исследования. Однако в начале 80-х годов заметно стала возрастать независимость японской социально-политической мысли, которая к 90-м годам стала проявлять себя как гораздо более самостоятельное направление. Японское мышление лучше адаптируется к асимметричному многополюсному пространству. Если американская политическая мысль привыкла высоко ценить красивую схему с симметричными или моноцентричными компонентами, то японская научная мысль по-своему, более разнообразно реконструирует социально-политические пространство в период постмодернизационного развития. “Плюралистический релятивизм”, подразумевающий многообразные формы зависимости от внешних и внутренних условий, – это то поле анализа, в котором японская социология международных отношений чувствует себя вполне уверенно. Так, в представлении "мейнстрима" японской социологии международных отношений, холодная война и период "после холодной войны" – это последовательные стадии одного мирового процесса. Японские ученные склонны искать глубинные рычаги трансформационных сдвигов в вызревании предпосылок к формированию мирового сообщества.

Японских ученых, изучающих текущий период, прежде всего привлекают такие проблемы, как модернизация и интернационализация традиционных обществ (Иногути Такэси, Сато Хидэо, Ито?Сигэюки, Ябуно Юдзи), социально-политические трансформации, которые происходят сейчас в мире, и их возможные последствия; новые тенденции социально-политического развития в Азиатско-Тихоокеанском регионе (Миядзаки Такаси); роль, которую предстоит играть Японии в свете глобальных и региональных перемен (Ириэ Акира, Аоки Тамоцу). Особенность японской социологии международных отношений – ее несогласие с концепциями конца истории Ф. Фукуямы и «столкновения цивилизаций» С. Хантингтона, а также нежелание усматривать победу Запада в глобальных сдвигах конца ХХ в..

Большое внимание японские ученые уделяют проблемам неравномерности развития. Согласно модели Сакамото Ёсикадзу, в современном международном сообществе выделяются три параллельных социально-политических процесса: 1) неравномерность экономического капиталистического развития приводит к структурным дисбалансам – к примеру, доминированию метрополий за счет периферии; 2) неравномерность национального развития порождает систему “военно-политического империализма”, включая “внутренний империализм” по отношению к меньшинствам; 3) неравномерность демократического развития приводит к конфликту между идеологиями, например, между принципом примата прав человека и авторитарным попранием гражданских свобод.

Некоторые представители левого крыла, иногда претендующего на оппозиционность, готовы поддержать глобализацию. Например, Тагути Фукудзи и Судзуки Кадзуто, выступающие обычно с позиций, которые в марксистской науке принято называть прогрессивными, рассматривают транснациональные процессы в рамках концепции тотальной глобализации. С другой стороны, традиционалист Абэ Киёси, считает, что глобализационные процессы – основная угроза национальной самобытности; они чреваты унификацией и утерей специфики национального сознания. Что касается модернизации Японии, то большинство японских обществоведов согласны, что ключевым условием ее успеха стали традиции, социокультурная специфика и духовные ценности разделяемые обществом, которые постепенно, исподволь размываются глобализацией.

В параграфе 4.3. «Механизмы влияния информационных процессов на аксиологическую трансформацию Японии в период «третьей интернационализации» рассматривается самый эффективный канал формирования информационного общества и, в частности, внешнеполитического менталитета – СМИ Японии. Диссертант анализирует следующие проблемы: влияние информационной революции на японскую внешнюю политику, эволюция традиционных СМИ, причины индифферентности реципиентов информации к политике, формирование новой информационной среды. Не следует забывать о национальных особенностях восприятия и распространения информации и формирования внешнеполитического менталитета. Например, японское слово «информация» (дзёхо) коннотационно не вполне совпадает с английским, французским, немецким и т.д. термином Information. Оно ближе к латинскому forum и имеет значение более «материальное», практическое, приземленное.

Некоторые западные аналитики предсказывают постепенный упадок и исчезновение больших общенациональных газет, вытесняемых телевидением и Интернетом. Так происходит, например, в США. Тем не менее, опыт Японии последнего десятилетия не обнаруживает подобной тенденции. Японцы гораздо более весомым считают слово, напечатанное на бумаге, нежели сказанное с экрана телевизора или даже появившееся на экране компьютера, что связано с образностью иероглифической письменности, которая изначально предназначена для визуального восприятия.

Средства массовой информации – основной канал трансформации ценностей в Японии, учитывая, что политика в эпоху Постмодерна полностью зависима от медиа-процессов. Отражение политических реалий в средствах массовой информации стало принимать такие формы, что, по сути, превратило реконструирование реальности в крайне сложную задачу, своеобразный ребус.

Существует своего рода фаустовская сделка между репортерами и политиками: первые получают привилегированный доступ к первоисточникам информации, а последние рассчитывают на лояльность СМИ. Многие политики предпочитают оставаться в тени, предоставляя сведения исключительно на доверительной основе. В результате, до потребителей информация доходит в виде серии намеков и умолчаний, получивших название харагэй («игра животом»). Такая зашифрованность информации приводит к известному пессимизму ее потребителей, которые начинают считать, что «политика слишком сложна для понимания» и что «невозможно влиять на политические процессы». Продолжает расти число японцев, которые все меньше интересуются внешнеполитической информацией, предпочитая более понятные и близкие репортажи по социальным проблемам.

В параграфе 4.4. «Японский менталитет и формирование внешнеполитических приоритетов» анализируются внешнеполитические аспекты самоидентификации, сценарии эвентуального статуса Японии в мире, отношение японцев к иностранцам.

Когда перед японским обществом стояла задача обеспечить высокие темпы экономического роста, в социуме закрепилась система националистических стереотипов. Сейчас, когда страна достигла высокого уровня процветания, крайне редко можно услышать от японцев претензии на великодержавный статус, по мере роста удовлетворенности уровнем жизни, националистические амбиции слабеют. Крепнет тенденция, которая указывает на замыкание общества на себя, на стремление обустраивать свою “маленькую” и “уютную” Японию. Отмечается увеличение числа респондентов, которые отдают предпочтение таким ценностям, как стабильность, уровень жизни, экологическая безопасность. Наиболее близок к завоеванию национальных симпатий “швейцарский сценарий”, эвентуальный проект, основанный на идеях социального государства, гармонии общественных отношений, постоянного нейтралитета, иначе говоря, нацеленный на психологически комфортное существование, в котором фрустрирующие факторы сведены до минимума.

Наряду с дискуссиями об уникальных чертах японской культуры и методов коммуникации приобретает свой дискурс проблема эталонной роли страны в Азии. Эта роль представляется как социокультурная оппозиция мировому порядку, который стремятся построить Соединенные Штаты. Однако идею “японского обособленного государства”, очевидно, можно отнести к разряду утопических проектов. Под воздействием глобализации и соседства с «неспокойными государствами» у японского этноцентризма нет причин ожидать закрепления некой “особой модели” восточноазиатского общественного порядка, прототипом которого стала бы Япония.

Сказывается исторический имидж агрессивной державы, который сохраняется у Японии в Азии. Очевидно, японское общественное мнение недооценивает прочность стереотипов. Помимо этого, традиция принятия политических решений путем достижения консенсуса затрудняет переход к смелым и быстрым действиям. Таковы факторы, которые психологически заставляют Токио избегать конфликтных отношений с другими государствами. Именно этим обстоятельством объясняется отсутствие определенности и прямолинейности во внешней политике.

Параграф 4.5. «Отношение японцев к политике» демонстрирует на примерах многочисленных опросов общественного мнения сегменты политической жизни, которые в различной степени интересуют японцев.

Социокультурная традиция диктует японцам оставаться внутри круга своих непосредственных обязанностей и не вмешиваться в чужие проблемы. Это гарантирует социальную стабильность и высокий профессиональный уровень японских специалистов. Японцы чувствуют себя неуютно, попадая на «чужое поле». Так, сложилось молчаливое согласие: общество доверяет политикам, а политики занимаются своим делом. Согласно опросам, воздействие масс на политику падает. Так, показатель влияния общества на политические процессы снизился с 24,4% в 1982 г. до 18% в 2005 г. Особенно заметен динамичный рост числа тех, кто считает, что мнение масс никак не влияет на политику (с 15 до 23,2%).

В марте 2003 г. 47% не поддерживали ни одну из политических партий, при этом 7% ответили, что «не могут сказать» или «не знают». В феврале 2004 г. 35% никого не одарили своей поддержкой, а 6 % не могли сказать или не знали, а в мае 2005 г. ни одну партию не поддерживали 41%, а ответили «не могу сказать» или «не знаю» 4%. То есть более 40% японцев не поддерживают какую-либо политическую партию.

Традиционно, как показывают опросы общественного мнения, заметное место среди интересов рядового японца занимают такие близкие ему вопросы, как реформа образования, административная реформа, развитие информационных технологий, проблемы окружающей среды и почтовая реформа. Проблема самоуправления и права на здоровую окружающую среду и невмешательство в личную жизнь для японцев более приоритетны, чем проблемы конституции. Из внешней политики японцев интересуют в первую очередь те проблемы, которые непосредственно угрожают их безопасности и политической стабильности (например, проблема нуклеаризации Северной Кореи). По вопросу о японском контингенте в Ираке общество раскололось почти пополам при небольшом преимуществе тех, кто поддержал японскую миссию: здесь сказывается традиция невмешательства в дела правительства.

Два внешнеполитических вопроса представляются японскому обществу относительно важными – это изменение конституции и роль страны в урегулировании международных конфликтов. Оба они сводятся к ключевой проблеме – быть Японии военной державой или нет.

Доля выступающих за пересмотр конституции невелика (около 9%). Стабильное большинство японцев (60—70%) выступает за то, чтобы страна стала постоянным членом Совета Безопасности, но при условии, что она не должна участвовать в боевых операциях за пределами Японии.

Общий вывод 4-й главы заключается в том, что японцы все более становятся «социальной нацией», проявляющей весьма ограниченный интерес к внешней политике. В наше время реакция на глобалистскую аккультуризацию сопровождается подавлением фундаменталистских импульсов, происходит некая «дефракция», преломление национального, приобретшего форму «мимикрировавшего», «лавирующего» национализма.

В Заключении диссертации подведены итоги и суммированы теоретические положения, высказанные по ходу исследования.

Избранные публикации по теме диссертации

(общим объемом 100,1 п.л.)

Монографии и брошюры

Чугров С.В. Социокультурное пространство и внешняя политика современной Японии / С.В. Чугров. – М.: ИМЭМО, 2007 (10.01.2007). – 31,5 п.л.

Diligenskij G. Der “Westen” im russischen Bewusstsein / G. Diligenskij, S. Tchugrow. Berichte des Bundesinstituts fur ostwissenschaftliche und internationale Studien. – Koeln, 2000. – 3 п.л.

Chugrov S. Domestic Sources of Russian Foreign Policy Towards Japan in the 1990s / S. Chugrov. Occasional Papers. – Cambridge, MA: The Program on U.S.-Japan Relations, Harvard University, 1994. – 5 п.л.

Чугров С.В. Россия и Запад. Метаморфозы взаимовосприятия / С.В. Чугров. – М.: Наука, 1993. – 11 п.л.

загрузка...