Delist.ru

Социокультурная традиция и внешнеполитический менталитет современной Японии (05.04.2007)

Автор: Чугров Сергей Владиславович

Амбивалентность послевоенной социологической мысли Японии объяснялась попытками примирить новые западные и свои традиционные ценности. Реакция интеллектуальной элиты общества заключалась в том, что японская социокультурная мысль отошла от обсуждения теории и актуальных проблем социологии и погрузилась в эзотерические построения. Рассматривая механизмы аккультуризации японского общества, автор останавливается на адаптации аттитюдов к возможностям. В современной западной социологии этот принцип полно изучен Пьером Бурдье, который доказал, что выбор поведенческих форм опирается на ментальные структуры, через которые агенты воспринимают мир и дают спонтанную оценку возможностей, предоставляемых объективными условиями. Формирование аттитюдов (или «диспозиций») имеет в своей основе процесс (его социолог называет habitus), который Бурдье определяет как «подгонку диспозиций к позиции, ожиданий к шансам, необходимость, ставшую добродетелью». Несмотря на протесты части интеллигенции, в целом, японский социум воспринял жесткие меры по его переустройству с выраженной прагматической толерантностью, его подавляющая часть достаточно единодушно приветствовала перемены.

Краткий общий вывод 1-й главы заключается в том, что в эпоху Мэйдзи и период послевоенной оккупации закрепились паттерны адаптивности к влиянию извне, продолжающие воспроизводиться и по сей день. Эластичность и высокая степень восприимчивости японского социума позволяли создавать новые институциональные структуры, во многом походившие или прямо копировавшие западные, но наполнять их несколько видоизмененным содержанием. Вместе с адаптацией диссертант особо выделяет действие «отбойного течения» на протяжении всех трех рассматриваемых периодов – фундаменталистские попытки оградить традиционные социокультурные ценности.

Глава 2 «Третья интернационализация»: идентичность Японии на рубеже тысячелетий» посвящена противоречивым тенденциям в японском восприятии отношений со своим окружением – США, Китаем, Кореей, а также эволюции современного японского азиатизма на рубеже тысячелетий.

Параграф 2.1. «Япония—США: искаженное взаимовосприятие» сфокусирован на анализе восприятия японским социумом Соединенных Штатов на рубеже тысячелетий. Япония, желающая утвердить свое «Я», нуждается в том, чтобы Америка признала ее равенство во всех аспектах как свободной, демократической страны. Действует двойная система координат: самоотождествление себя со «значимым другим» (И. Гоффман), кардинально отличается от взаимного признания этого отождествления. Выражение «быть как Америка» коннотационно соотносится с обеспеченностью и благосостоянием. Имидж Америки для японцев – это символ модернизаторства, богатства и процветания. Закрепился сильный социокультурный стереотип – «страна мечты» (юмэ-но куни).

Ценностные представления в странах с различными социокультурными контекстами явно не совпадают. Права человека, например, у многих японцев вызывают амбивалентные эмоции. Традиции общества, опирающегося на буддистские и конфуцианские устои, не отрицают западного толкования прав человека, но не ставят их на ведущее место в системе ценностей. Так, лояльность и верность долгу издавна ценится выше прав личности.

Несомненно, в Японии возник некий кризис идентичности. США являются эталоном для подражания, но в этом же скрывается причина определенного раздражения, поскольку уподобление Америке не подразумевает сакральности национальных ценностей и самобытности. Однако по мере приближения к американским стандартам и осознанию себя процветающей страной, Япония вновь начинает поиски национальной идентичности. И в начале тысячелетия Япония демпфирует проникновение чужих ценностей, приспосабливается в максимальной степени к ним и оказывает мягкое по форме, но энергичное и эффективное, сопротивление. Чем острее угроза национальному и самобытному, тем более прочное место завоевывает традиционная самоидентификация.

Положительные оценки отношений с США стабильны и высоки – свыше 75% опрошенных. Примечательно, что люди в возрастной когорте от 60 до 69 лет, то есть те, кто жил в раннем детстве при оккупации, склонны (примерно на 10 процентных пунктов больше, чем 20-летние) считать отношения с США «хорошими». Очевидно, еще живы смутные воспоминания о «послевоенном шоке», который, по мнению общества, принес Японии успех.

В параграфе 2.2. «Имиджи Китая и Южной Кореи в японском внешнеполитическом менталитете» рассматривается нарастание конфликтных отношений в западной части Тихого океана на социально-политической почве. Поводом для эмоционального всплеска неоднократно становился выход одобренных министерством образования Японии учебников истории. По мнению китайцев, авторы фальсифицируют обстоятельства японского господства в Корее и Китае в 30-х – 40-х годах ХХ в. Сеул намерен "настаивать на доскональном изучении истории японской колонизации (в период Войны на Тихом океане), переосмыслении Японией своего прошлого и принесении извинений". В конце XIX и в первой половине XX в. Япония дважды инициировала военные операции против Китая и Кореи, причинив им немалый материальный и моральный ущерб. В чем же причина непонимания между нациями одного культурного ареала?

Первой группой причин можно назвать различия в интерпретации общих ценностей сторонами. Безусловно, архетипы и культурная взаимозависимость – это квинтэссенция конфигурации взаимоотношений стран Северо-Восточной Азии, между которыми издревле существовала и до сих пор существует сильная эмоциональная связь. Когда Китай стал объектом иностранной экспансии, его образ как эталонного государства значительно потускнел, появились признаки высокомерия и превосходства. Векторы развития Китая и Кореи, с одной стороны, и Японии, с другой, стали расходиться все более и к началу XX в. и особенно ко второй половине 30-х годов достигли конфликтного состояния.

Второй комплекс трудноразрешимых проблем в японо-китайских и японо-корейских отношениях – это моральная ответственность Токио за ущерб, причиненный в ходе военных конфликтов, а главное – ритуал извинения. Конечно, в Японии существует чувство неловкости перед соседями на континенте, которое, однако, в то же время трудно назвать в полном смысле осознанием вины. Выражение «прошлое достойное сожаления» – форма извинения, избранная, например, императором Акихито во время поездки в Пекин в 1992 г., показалась китайцам поверхностной. Не меньше китайцев и корейцев возмущает традиция посещения японскими лидерами храма Ясукуни, посвященного душам погибших за Японию. Как результат, проблема извинения осталась неурегулированной константой в отношениях. Япония балансирует между раскаянием и национальной гордостью, желанием урегулировать конфликт и силой традиции.

В свою очередь японское общественное мнение с видимым раздражением реагирует на недовольство соседей. Взгляд социолога останавливается на взлете отрицательных оценок японским населением политических отношений с Китаем в последние годы, связанным с озабоченностью японцев стремительным усилением Китая в мировой политике и экономике. Не менее красноречивое падение положительных оценок отношений и рост негативизма зафиксированы в 1989 г. после трагических событий на площади Тяньаньмэнь. Обращает на себя внимание то, при сохранении ощущения этнокультурной близости как константы имиджей Китая и Южной Кореи, политические симпатии/антипатии весьма подвижны и в значительной степени зависят от флуктуаций конъюнктуры.

В параграфе 2.3. «Современный японский азиатизм и японская идентичность» анализируется изменение восприятия японцами Азии вообще и отношений с азиатскими странами в частности. Эти страны для японцев долгое время отличались от Японии по своему менталитету, более того, они были «другими, от которых надо отличаться». Сейчас явно наметился психологический сдвиг, и страны Азии становятся «другими, на которые следует быть похожими». Парадоксально, но Япония, географически являющаяся одним из восточноазиатских государств, после эпохи Мэйдзи культивировала формулу мыслителя Фукудзава Юкити «выйти из Азии, войти в Европу» (дацуа нюо). До войны японцы считали себя не столько частью Азии, сколько нацией, призванной цивилизовать ее. Японское массовое сознание позиционировало свою страну между Америкой и Азией. Миссия «освобождения Азии» содержала элемент конфликта японской и азиатской идентичности. Если отсутствие признания равенства Японии со стороны американского массового сознания воспринимается японским обществом с большой экзистенциальной напряженностью, то вопрос о том, чтобы добиваться симпатий со стороны Азии не ставился (стереотип «Азию можно проигнорировать»). Многим японцам до недавних пор было свойственно смотреть на Восток сквозь фильтр западного «азиаскептицизма» – с нескрываемым чувством превосходства.

В последние годы произошла смена парадигм – Япония борется за симпатии Азии. Сейчас японцы относятся к азиатам обычно без примеси снобизма. Прозвучал новый лозунг «возвращение в Азию, отдаление от Запада» (киа рио), означающий новое обретение Азии и позиционирование себя в ней. Японцы, некогда полуизолированные от континента, стали остро осознавать важность Азии для их страны, и не только в экономике; стал набирать силу «азиатский бум» – увлечение азиатской культурой в широком смысле. Привлекательность Запада не исчезла, но интерес японцев к континентальным соседям явно возрос. Образ Азии, рождающийся из «азиатского бума», отличается от различных фобий и недоброжелательности, возникших еще в ходе агрессивных военных кампаний.

На смену стереотипов прошлого постепенно приходит более близкий, родственный, чистый образ Азии, чем-то напоминающий ностальгический образ патриархальной Японии.

Общий вывод 2-й главы заключается в том, что, судя по состоянию общественного мнения, Япония все более решительно «возвращается в Азию», хотя и сохраняет довольно прочные симпатии к США. В японском внешнеполитическом менталитете сейчас доминирует идея общности и региональной интеграции. Не претендуя на доминирующие позиции в мире, Токио не без оснований рассчитывает на особую роль в формировании нового экономического порядка в Восточной Азии. Она основана на идее расширения формата восточноазиатской интеграции, то есть формирования сообщества, в центре которой встанет Япония, страны АСЕАН, Китай, Южная Корея, Австралия и Новая Зеландия.

В главе 3 «Россия и Япония: социокультурная динамика сложных взаимоотношений» анализируются общие тенденции эволюции взаимных имиджей обеих стран. Рассмотрению восприятия России отведена отдельная глава, поскольку преодоление негативных стереотипов имеет особое значение для обеих сторон из-за территориального спора.

С точки зрения социально-политической культуры, несмотря на то, что азиатская часть по площади явно доминирует, Россия, на взгляд автора, при всей своей специфике принадлежит к европейской семье, а социокультурные различия между регионами, конечно, существуют, но они настолько незначительны, что в межстрановом анализе ими можно пренебречь. Современная Япония – это сочетание противоречивых элементов восточной социокультурной традиции и западных поведенческих эталонов.

Позаимствовав на Западе основные элементы демократических институтов, Япония сохранила многие традиционные черты мышления. В этом ракурсе, автор назвал бы обе страны глобализирующимися обществами с сильными элементами локального традиционализма.

И Россия, и Япония стоят перед проблемой выбора вектора развития – между сближением с Западом и самобытным путем развития. Несмотря на способности менталитета к адаптации, некоторые традиционные формы бытия обоих социумов не выдерживают беспрецедентного натиска западных моделей, шаблонов и стандартов. Судя по опросам общественного мнения, в России и Японии, лишь старшая возрастная когорта и, в несколько меньшей степени, среднее поколение высоко ставят лояльность начальству и следуют традиционным нормам. Молодое поколение во все большей степени отвергает внеэкономические стимулы, вступая в открытый конфликт с традиционализмом. Доминирующее место занимают симптомы социальной атомизации, партикуляризма, индивидуализма западного толка. Как показывают социологические опросы, у общества появляется апатия, теряется интерес к внешней политике (см. гл. 4). Можно говорить также о постепенной смене распространенного в обеих культурах ценностно-рационального типа целеполагания на увеличение доли целе-рациональных действий.

Однако маловероятно, что современный японский индивидуализм способен быть столь же радикальным, сколь индивидуализм западного толка. В России же радикальные формы индивидуализма вполне возможны, хотя всегда будут обладать некой «российской спецификой». Это еще не означает, что исторически сложившиеся нормы полностью исчезают из жизни общества. Они способны принимать непривычные формы; в результате симбиоза традиционных этических норм и постмодернистских принципов может образоваться некий новый концепт.

Самоидентификация японцев и русских имеет довольно много общего в силу особого рода взаимоотношений между личностью и государством. В обеих странах на протяжении веков мощную инерцию приобрела традиция ставить государственные интересы выше интересов индивидуума. В России, как хорошо описано социологами, примат государственных интересов был одной из самых ярких констант на протяжении столетий.

Функционирование социально-политической системы в России и в Японии оставляет несколько размытой зону ответственности элиты, поскольку существуют параллелизм функций, зыбкость и размытость поля ответственности. Исторически сложилось так, что в обеих странах те, кто облечен властью, зачастую не несут в полной мере ответственности.

Однако есть и существенные различия. Невозможность выполнить задачу представляет для японца повод для негативных эмоциональных переживаний. Иногда, в силу неочерченности круга ответственности, целая группа несвязанных между собой индивидов или организаций параллельно решает проблему, добиваясь, в конце концов, положительного результата. В России же вопрос, находящийся на грани компетенции двух или нескольких организаций, может быть проигнорирован всеми, не вызывая чувства вины. В России смысложизненные установки характеризуют тип «среднего» россиянина (русского) «как готового к самым неожиданным поворотам судьбы, обладающего хорошими адаптационными способностями и склонного к автономности». При выдающихся адаптационных способностях японцев вместо стремления к автономности доминирует коллективизм.

Ѓ= этноязыковых коллективов претерпевает изменения. За последние десятилетие коммуникация в Японии стала более экспрессивной, все больше японцев переключаются на стандарты европейской коммуникационной риторики.

Европейская манера коммуникации, как правило, подразумевает рациональное использование позитивных и негативных фактов, стремление представить их с максимальной выгодой для себя. Как показывает практика переговоров, японские участники диалога ставят цель достичь эмоционального резонанса и обычно избегают прямого нажима, подчас стесняются смутить оппонента, поставить его в неловкую ситуацию или застать врасплох. В российской коммуникативной манере подчас начинает все более преобладать открытый, подчас эпатирующий стиль.

И в России, и в Японии исторически сложились специфические процедуры принятия решений. Российская (и американская) традиция принимать решение спонтанно, с налета, как обращают внимание японские исследователи, случается, дает осечки на стадии осуществления. Японская же традиция опирается на согласованность субъективных оценок членов группы. Достаточно образный японский язык именует метод принятия решений, основанный на согласовании субъективных оценок в группе на предварительной стадии, нэмаваси, что в буквальном переводе означает “увязывание корней” (нэ – «корень» и маваси «скручивание»). Японии, как и России, по сравнению с Западом, нередко не хватает эффективных (западного типа) механизмов принятия решений на самом верху и рычагов их исполнения. Конечно, такого рода механизмы номинально существуют, но функционируют они не так отточено, как на Западе. Япония восполняет этот недостаток дублированием функций.

Российский и японский типы восприятия действительности более ситуационны и гибки, чем на Западе. Там, где европеец усматривает трудноразрешимый конфликт, россиянин или японец такового подчас не видит. В глазах японцев противоположности перетекают друг в друга естественно и плавно. Для россиян и японцев нередко предпочтителен не четкий контракт, неисполнение которого чревато санкциями, а некая аморфная договоренность (хотя в обеих странах есть немало жестких политиков и бизнесменов). Если на Западе цели задаются заранее и механизмы движимы стремлением достигнуть этих целей, происходит сверка задач и достигнутых результатов, то российские и японские структуры не всегда придерживаются буквы соглашения. Конечные цели подчас не задаются извне, а формируются контекстуально и спонтанно внутри системы.

В ходе дискуссий о будущем российской и японской социокультурных моделей стал очевидным и колоссальный адаптационный потенциал традиционализма. Вне зависимости от интенсивности прессинга вестернизации, традиционные ценности не исчезают, а оказываются встроенными в национальную психологию. Современный японский менталитет можно считать примером органического сплава традиционализма и модернизма. В этом ключе японский опыт имеет немалое значение для России, которая стремится совместить свой традиционализм с опытом демократического развития.

В параграфе 3.2. «Взаимодействие политических процессов в России и Японии» обсуждаются основные препятствия в развитии взаимопонимания, которые заключаются в низкой степени взаимодействия и наличием психологического тормоза – проблемы территориального урегулирования. Наличие спора – это не только проблема Японии, но и России. Отличительной чертой российского внешнеполитического менталитета за последнее десятилетие стало раздвоение: с одной стороны, сложилось более ясное понимание, что соседствовать со страной, не имея международно-признанных границ, противоречит норме, и с другой, с ним конкурирует ощущение, что территориальные уступки – удар по национальной гордости.

Видный японовед Г.Ф. Кунадзе предельно коротко и точно выразил суть японской позиции: «Для Японии вопрос принципа важнее, чем реальное обладание островами». То есть передача островов – это некий симулякр для японского общества, фантом, скроенный из стереотипов. Сейчас у японцев проявляется рациональное стремление к поискам компромисса, хотя и еще недостаточно определенное, поскольку в целом продолжает доминировать негативный имидж России.

Часто социокультурным фактором, блокирующим улучшение отношений Японии и России, считают историческую память. Согласно выводам диссертанта, он не фатален сам по себе. Примером преодоления антипатии является и сама Япония, которая стала союзником США, несмотря на атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Но негативная историческая память о коллизиях с Россией, не компенсированная ничем, является весьма сильным стереотипом, тогда как факторы собственно островов, роста китайского могущества, фактор прецедентов и мирового опыта, а также фактор поддержки Москвой членства Японии в Совете Безопасности ООН, рассматриваемые автором, не влияют на достижение консенсуса. Диссертант доказывает, что не столько территориальная проблема блокирует поступательное развитие отношений между двумя странами, сколько анализируемый в работе негативный имидж России препятствует продвижению к решению территориального спора. Диссертант приводит примеры влияния стереотипов, касающихся России, на внутреннюю и внешнюю политику Японии.

В параграфе 3.3. «Формирование японского общественного мнения в отношении России» рассматривается влияние медийных процессов на внешнеполитический менталитет японцев и анализируются источники негативного восприятия российской политики и социальных реалий.

На фоне оценок США видна бесспорная ущербность позиций России в японском общественном мнении. Оценки близости с Россией колеблются между 7,7% и 25,3%. Показатели ее отсутствия – между 86,4 и 69,6% (1978—2005 гг.). Пик отрицательных эмоций (86,4%) пришелся на 1995 г.: сказались недовольство отменой визита президента осенью 1992 г. с уведомлением о переносе всего за четыре дня до начала и неудовлетворенность переговорами в Токио в 1993 г. Для сравнения укажем, что, по опросу ВЦИОМ 2005 г., 61% опрошенных россиян высказали позитивное мнение о Японии, назвав ее другом или партнером, и только 12% увидели в ней государство-соперника и 6% – врага, а 73% высказались за то, что пора прекратить обсуждение территориальной проблемы. Японский же внешнеполитический менталитет крайне медленно освобождается от стереотипной перцепции России.

Для доказательства выдвинутых гипотез автор счел необходимым прибегнуть к методу контент-анализа прессы. Симптоматично освещение японской прессой подготовки к визиту Президента Б.Н. Ельцина, который проходил 18-19 апреля 1998 г. Мы остановились на этом визите по ряду причин. Во-первых, он заранее был объявлен «эпохальным», поскольку должен был произвести прорыв в отношениях. Во-вторых, в связи с указанным обстоятельством количество газетных текстов обеспечило репрезентативность. Визиты В.В. Путина освещались гораздо скупее, поскольку в обществе уже доминировали фаталистические настроения относительно шансов на возвращение «северных территорий». Например, автор, находившийся в Японии во время саммита 22-24 ноября 2005 г., имел возможность убедиться, что материалы по переговорам Путина и Коидзуми публиковались преимущественно не на первых полосах газет, а на внутренних, и занимали малую газетную площадь.

Для контент-анализа автором была избрана газета “Асахи симбун” с учетом ее общенационального статуса и прочной репутации, а также высокой эффективности информационного воздействия. Период ежедневной аналитической обработки составил ровно четыре месяца – 194 выпуска: образовалась вполне репрезентативная выборка.

Анализ проводился на материалах по России и – для сравнения – по США, основному политическому партнеру Японии. Для того чтобы стать частью массива данных, информация должна была отвечать, по меньшей мере, одному из условий: а) нести в заголовке название страны; или б) быть целиком посвященной проблемам этой страны или двусторонним отношениям. Кроме того, содержание статей отдельно квантифицировалось по таким темам, выраженных в публикациях, как «визит президента России» и «российско-японское сотрудничество».

Применялась методология традиционного (классического) контент-анализа. Все публикации, в которых ясно выражалась надежда на улучшение двусторонних отношений, даже несмотря на упоминание территориального спора, были отнесены к разряду положительных. Те из них, в которых территориальные претензии были центральной темой и изображались как непреодолимое препятствие, были отнесены к негативным. Если же непредвзято излагались позиции сторон и история вопроса, такие публикации считались нейтральными (методику подробнее см. в тексте диссертации).

Сразу же обращает на себя внимание, что число публикаций по России почти втрое отстает от подобного показателя по США (277 публикаций – о России и 677 – о США). Однако интерес “Асахи” к России охватывает и страницы истории России, и лабиринты личных связей в олигархической верхушке России, и экологические проблемы, и многое другое. Тема экономического сотрудничества (59,6% публикаций) явно обгоняет тему территорий и визита Ельцина (40,4%) и становится центральной.

Главным в количественном анализе СМИ стал такой, на первый взгляд, парадоксальный результат: относительное соотношение позитивных и негативных оценок складывается в пользу России. «Асахи» за четыре месяца опубликовала 102 положительные информации о России (36,8 %) и только 49 отрицательных (17,7%). Для США это соотношение составляет 159 (23,5%) положительных и 138 (20,4%) отрицательных. Доля нейтральных публикаций о России, ниже, чем о Соединенных Штатах (соответственно 45,5% и 56,1%).

Проведенный автором в 3-й главе анализ заставляет отказаться от доминировавшего стереотипа вины исключительно японских СМИ в создании атмосферы, неблагоприятной для развития взаимопонимания между Японией и Россией. Главный вывод главы следующий: пока проблема территорий сохраняет черты симулякра и находится в зоне внутриполитических играизационных, манипуляционных практик, японо-российские отношения останутся в состоянии неопределенности, а их поступательное развитие будет затруднено.

загрузка...