Delist.ru

Культура горожан русской провинции конца XVIII - первой половины XIX в.: Опыт межрегионального исследования (02.10.2007)

Автор: Куприянов Александр Иванович

Реформа системы просвещения 1804 г. была ответом власти на недовольство родителей оторванностью школы от жизни. В истории педагогики ее замысел и принципы перестройки просвещения обычно оцениваются положительно. Действительно, она, создала стройную систему учебных заведений, состоящую из ступеней в виде приходских и уездных училищ, гимназий, университетов. Каждая из этих ступеней имела определенную завершенность и давала уровень образования, необходимый, по мнению ее инициаторов, для каждого сословия. Реализация реформы 1804 г. растянулась на многие годы, чему способствовало стремление правительства переложить бремя расходов на плечи городских обществ. В Центре преобразование малых народных училищ в уездные и приходские шло быстрее, чем в Западной Сибири. Так, в Московской губернии оно за единственным исключением было реализовано уже в 1805 – 1806 гг. В уездных городах Западной Сибири, реформа осуществлялась в 1817 – 1818 гг. В провинции училищам министерства народного просвещения пришлось конкурировать с частными школами. Главная причина игнорирования родителями школьного образования детей коренилась в ментальности купцов и мещан. Для них школа была проявлением чуждой европеизированной дворянской культуры. Отсюда и предпочтение, отдаваемое частному обучению. Дворяне же были против совместного обучения детей разных сословий.

Образованию женщин ни ведомство народного просвещения, ни губернские власти до 1837 г. не уделяли никакого внимания, оно было предметом заботы одних родителей. Первые самостоятельные школы для девочек возникли в Центре в конце 1830-х гг., а в Западной Сибири – во второй половине 1840-х гг. Создание сети женских учебных заведений стало важным социокультурным явлением городской жизни. Организация девичьих училищ была результатом успешного сотрудничества губернской власти и органов самоуправления, а также родителей. Однако идеи женской эмансипации еще не проникли в сознание большинства горожан, ментальность которых оставалась патриархальной. Поэтому объем знаний, которые считали нужным дать в процессе обучения девочкам, был меньше.

Во втором параграфе – «Роль ведомственных и публичных библиотек в развитии городской культуры» – анализируются проблемы доступности городских библиотек для читателей. Ведомственные библиотеки, главным образом, при светских и духовных учебных заведениях, появились раньше, чем публичные. Их роль в удовлетворении духовных запросов горожан в начале XIX в. сократилась по сравнению с XVIII в. из-за стремления администрации обеспечить сохранность книжных фондов и создать благоприятные условия пользования книгами своим служащим. Сеть публичных библиотек формировалась в России с 1830-х гг. Ее организация была возложена на МВД. В Твери и Тобольске они так и не были созданы, а в Томске библиотеку удалось организовать благодаря частным пожертвованиям и поддержки со стороны городской думы, предоставившей помещение и выделившей средства на ее содержание. Осташковские купцы и мещане, объединенные в Общество любителей словесности и литературы, создали в 1832 г. одну из первых уездных публичных библиотек в России. Эта библиотека была уникальной для того времени – ее основатели принадлежали к городскому гражданству, а дворяне и чиновники стали лишь ее читателями. Декларация учредителей библиотеки и их ходатайство о введении должностей по библиотеке в номенклатуру выборных общественных служб позволяет утверждать, что они, видели в публичной библиотеке не только полезное учреждение культуры, но и важный общественный институт.

Упадок и закрытие многих публичных библиотек в провинции в конце 1840-х – начале 1850-х гг. не было следствием «реакционной политики» Николая I, как утверждалось в литературе, а стало результатом стечения многих неблагоприятных факторов, имевших общероссийский, региональный, городской и внутрибиблиотечный характер. На рубеже 50-х – 60-х гг. XIX в. публичные библиотеки по инициативе общественности (Омск, Ишим, Кузнецк, Каинск) или как следствие частнопредпринимательской инициативы (Тобольск, Барнаул) возникают в Западной Сибири, в то время как в Центре публичная библиотека появилась лишь в Твери. Эти библиотеки были ориентированы на читателя из среды образованного общества и учащихся. Интересы читателей старшего поколения из купеческо-мещанской среды с ориентацией на духовно-нравственную литературу в репертуаре библиотек были отражены слабо.

В третьем параграфе – «Театр и зритель» – рассматриваются вопросы рецепции новой культуры в провинциальном городе, связанные с театром. Отношение зрителей к провинциальному театру служит хорошим индикатором степени усвоения светской культуры. Театральные представления вошли в культурный быт ряда городов Западной Сибири (Тобольска, Барнаула, Омска) раньше, чем в городах Тверской и Московской губерний. Особенно успешно театральное дело развивалось в Тобольске, где была создана постоянная труппа, а в 1794 г. на казенные средства выстроен театр. Актерами этого профессионального театра, как автору удалось выяснить по новым источникам, были преимущественно ссыльные, в том числе 4 женщины. В дальнейшем тобольский театр перешел на антрепризу, и до 1820-х гг. был устойчивым явлением городской жизни.

Заметную роль в культурной жизни провинции играли театральные кружки при учебных заведениях. В первой половине XIX в. одновременно действовали коллективы, ориентировавшиеся на современный национальный театр, и кружки, сохранившие приверженность традициям народной драмы и школьного театра. Хранителями традиционного репертуара школьного театра были семинаристы. Отношение духовного начальства к театральным спектаклям семинаристов менялось. При Екатерине II театру отводилась важная роль в просвещении народа. В дальнейшем, особенно после 1812 г., в связи с ростом консерватизма духовное начальство запретило представления семинаристов, которые давались уже в тайне от властей. Кроме семинаристов традиции народного театра сохранялись кантонистами и солдатами.

В 20-е – 30-е гг. XIX в. произошел спад и в театральной жизни Западной Сибири. Но с конца 1830-х гг. в культурных центрах региона (Тобольске, Барнауле) происходит возрождение интереса горожан к театру. В середине 1840-х гг. оживилась театральная жизнь двух других центров региона – Омска и Томска, где был выстроен хорошо оборудованный театр. Таким образом, в наиболее крупных городах западносибирского региона театральная жизнь оживилась на 10 – 15 лет раньше, чем в целом в стране. Принято считать, что в России усиление интереса к театру, наблюдавшееся в 1850-х гг., было связано с подъемом общественно-политической жизни страны, так как характерные черты духовной жизни общества этой эпохи наиболее явственно, по сравнению с другими видами искусства, отразил драматический театр. Исследование театральных процессов в Западной Сибири обнаруживает не менее значимое влияние и региональных факторов.

Гастроли профессиональных трупп изменяли роль театра в досуге горожан. Если любительские и народные представления устраивались по праздничным дням, исключая лишь Барнаул, то выступления профессиональных артистов вторгались в повседневный досуг горожан. Но ни профессиональный, ни любительский театры не смогли вытеснить из досуга мещан, цеховых, солдат и разночинцев народный театр. Это было характерно как для городов Западной Сибири, так и Центра России.

Близость городов Московской и Тверской губернии к столицам мешала развитию местной театральной культуры. Помещики, чиновники и купцы, особенно из Подмосковья, часто посещали Москву или даже проводили в столице несколько месяцев. Поэтому театралы, видевшие на сцене лучших актеров того времени, не были заинтересованы в появлении в их родном городе посредственных трупп.

Сопоставление театральной жизни Центра России и Западной Сибири обнаруживает общую закономерность: театр к середине XIX в. вошел в быт лишь губернских городов. Омск и Барнаул, оставаясь формально уездными городами, резко отличались по своим функциям (Омск с 1839 г. был административным и военным центром региона, а Барнаул – центром горного ведомства) и составу горожан (много военных и гражданских чиновников) от других уездных городов. «Нормальное» исключение – Осташков, где любительский театр появился раньше, чем в губернской Твери, в 1805 г. и просуществовал до 1825 г., эпизодически возобновляя свою деятельность в 20-х – 30-х гг., а с 1840-х гг. стал устойчивым явлением городской культуры. Строительство театров в Осташкове (1842 г.), в Твери и Томске в 1848 – 1849 гг. на средства купцов (Савиных, Боброва и Филимонова) означало «смену вех». Прежде устройство театров было делом рук просвещенных администраторов, а с 1830-х гг. оно становится уделом общественности и купцов, выступающих в роли меценатов.

В четвертом параграфе – «Вклад клубов и благородных собраний в городскую культуру» – анализируется роль этих заведений в изменении досуга горожан в связи с процессами модернизации провинции. Города Московской и Тверской губерний превосходили Западную Сибирь по развитию клубной жизни, что было связано с особенностями социального состава региона. Благородные собрания и клубы учреждались дворянством и выполняли функцию организации будничного и праздничного общественного досуга. Важную роль в учреждении благородных собраний и клубов в уездных городах Московской и Тверской губернии сыграли офицеры. В Западной Сибири клубные заведения также возникли в тех городах, где было много служащих дворян. Большинство этих заведений, не обладая прочной материальной базой, предлагали своим членам значительно меньше возможностей проведения досуга, чем столичные заведения. Дух аристократической республики, характерный для Московского Английского клуба, вызывал восхищение провинциалов, но оказался не востребован в деятельности клубных заведений провинции. В клубах Центра сословные барьеры затрудняли доступ купечеству в свои ряды. Та же картина наблюдалась и в некоторых городах Западной Сибири: в Омске и Барнауле. В Тобольске и Томске ситуация была иной уже в конце 30-х гг. XIX в., благодаря более высокому уровню благосостояния и образованности купечества этих городов. Провинциальное купечество не сразу испытало потребность участия в совместном проведении досуга. Когда же эта потребность появилась, купцам пришлось входить в клубы и благородные собрания на ущемленных правах. В то время как в более крупных и развитых городах (Одесса, Харьков, Казань, Нижний Новгород) возникали купеческие клубы и благородные собрания, в которых дворянство не имело никаких привилегий.

Являясь закрытыми заведениями, клубы и благородные собрания сыграли некоторую роль в усвоении норм и ценностей европейской культуры для более широкого круга горожан. Благородные собрания, время от времени допускавшие в свои залы и простых горожан, способствовали знакомству последних с современными бальными танцами и нормами повседневного бытового общения, принятыми в среде образованных слоев общества.

В целом, в губернских городах сеть институтов культуры была более разветвленной и плотной. В отдельных средних по численности уездных городах, где купечество преобладало в общественной жизни, городская культура была представлена уже в 1830-х – 1840-х годах тем же набором институтов, что и в благополучных губернских городах. Осташков даже превосходил в сфере культуры свой губернский город, а отчасти и губернские центры Западной Сибири. Чаще наблюдалось заметное отставание социокультурного развития уездных городов от губернского центра. Гипертрофирование отдельных функций даже в достаточно крупных для русской провинции городах, как показывает история Омска – военно-административного центра Западной Сибири – могло существенным образом деформировать общерусскую модель городской культуры, характерную для крупных и средних городов. Различия в повседневной городской культуре между древними и молодыми городами оказались менее существенными, чем можно было предположить. В большей мере на плотность и разветвленность социокультурной инфраструктуры влияли статус города, численность населения, конфессиональный состав, наличие «образованной публики» (чиновников и дворян) и социокультурные традиции.

В первой половине XIX в. уездные города всех исследуемых губерний – старые и новые (получившие городской статус в конце XVIII – начале XIX) – тяготели к формированию однотипной культурной инфраструктуры. Государство было заинтересовано в первую очередь в подготовке кадров для аппарата управления. Однако план формирования сети общеобразовательных школ не был реализован в полном объеме. Институализация школьного дела тормозилась и отношением горожан к учебным заведениям и образованию вообще. В картине мира купцов и мещан все носители новой, европеизированной культуры рассматривались как «чужие».

Другие институты городской культуры не были столь устойчивы. Социальными агентами культурных новаций в русском провинциальном городе в XVIII – первой трети XIX в. были военные и гражданские администраторы, члены их семей, богатые помещики, образованные ссыльные, а также иностранцы (чиновники, купцы, военнопленные). Во второй трети XIX в., особенно с конца 1840-х гг. культуртрегерские функции постепенно переходят в руки чиновников средних рангов, получивших образование в университетах и других высших учебных заведениях, и другой разночинной интеллигенции, а также купцов и образованных мещан.

????????????????U?р

,навязать подданным идею об идеальных отношениях в семье государя, но в представлениях городского простонародья открытый конфликт между членами правящей династии был возможен.

Среди горожан были широко распространены представления о сакральном характере царской власти и о сакральности (хотя и не полной) самого монарха. Сакрализация распространялась не только на монарха, но и на наследника престола. В провинции дом, где ночевал наследник, часто освобождался от квартирного постоя. Представления о сакральности царя разделялось и московскими купцами, которые придавали мемориальный характер предметам, которые случайно попадали в монарший обиход. Однако в середине XIX в. это воспринималось многими уже как профанация идеи сакральности царской власти. Чрезмерная активность императора, его стремление лично контролировать повседневную жизнь подданных способствовали десакрализации образа монарха в сознании горожан. В Петербурге такие представления о несовместимости достоинства царя с вмешательством в мелочные дела привились быстрее, чем в провинции, однако благодаря личностным контактам они постепенно усваивались и в российской глубинке. Специфика восприятия образа государя подданными в столице и в провинции интересовала и сотрудников III Отделения. В провинции «народ и понятия не имеет ни о личности государя, ни о действиях его, но в слове государь заключается для него все великое, все прекрасное, все совершенное», – отмечалось в «Обозрении умов» за 1835 г. Любовь к царю в этой среде – «врожденное чувство». Иное отношение к монарху было в средних и высших классах общества, особенно в столицах: «здесь уже понятия о государе основываются более на действиях его; здесь их обсуждают и нередко осуждают...» Впрочем, и в низших классах петербуржцев о царе судили не только, руководствуясь традиционными представлениями об идеальном государе, но и исходя из его конкретных действий. Такое восприятие монарха во время обсуждения готовящейся крестьянской реформы было характерно для значительной части городского простонародья. При этом у недавних выходцев из деревни и у крестьян-отходников все же преобладало старое патриархальное отношение к царской власти.

В массовом сознании монарх являлся не только символом и олицетворением народа, но и частью тела народного. Часть эта в силу своей исключительной значимости могла навлечь многие бедствия на весь народ. Причем слухи, выражавшие недовольство политикой царя, циркулировали во всех слоях общества. Такие настроения усиливались во время войн, голода, эпидемий и стихийных бедствий. Так, военные маневры 1839 г. на Бородинском поле, сопровождавшиеся отселением крестьян из окрестных деревень, вызвали у крестьян и московской «черни» острое недовольство властью. Причину проведения этих грандиозных воинских маневров народ приписывал «затее» министров, которые «непременно с кем-нибудь откроют войну..., чтобы им удобнее было наживаться и грабить народ...» В этом агентурном донесении логика народной молвы выстраивалась не по традиционной схеме: добрый царь – злые бояре. Вся ответственность за попустительство министрам, за разорение крестьянских хозяйств возлагалась на монарха: «это государю от Бога грех, его Бог невидимо накажет, он затеял делать нещастие России...».

Наряду со средневековым восприятием монарха как части тела народного в массовом сознании существовал и другой стереотип, вполне светский и рационалистический: царь боится дворян и вынужден выполнять их волю. Идеализация отношений в царской семье, навязываемая народу официальной пропагандой, ложилась на благоприятную почву. Однако последствия рецепции такой пропаганды могли иметь не столь однозначный характер, как бы этого хотелось правительству. Так, среди слухов о предстоящей отмене крепостного права широкое распространение получили те, в которых царь предстает любящим отцом, готовым ради счастья дочери уступить ее жениху («Наполеонову наследнику») и освободить крепостных. Царь принимает это решение, осознавая, что оно встретит сопротивление дворян. Но чувства дочери оказываются для него важнее, чем недовольство дворянства. Преломление в народном сознании обстоятельств семейной жизни монарха и его социальной политики обнаруживает неверие народа в желание монарха дать «вольницу». Побудительным мотивом является оказываемое на него давление извне. В целом, в политических настроениях народа в 1810-х – 1850-х гг. существенную роль играла надежда на вмешательство иностранных держав (Франции) в дело освобождения крестьян.

В культуре политического горожан особую роль играли доносы на имя царя. Они были важным средством коммуникации монарха и подданных. Обращение к царю, мыслится не как исключительная мера борьбы за справедливость, но как средство, предоставленное подданным законом для отстаивания своих интересов. Огромную роль в переосмыслении права на защиту личности от произвола чиновников сыграло законодательство Екатерины II. Рецепция риторики указов Екатерины Великой в среде непривилегированных горожан способствовала росту правовой культуры и дала серьезный импульс к осознанию чувства достоинства человеческой личности, к постепенному превращению городских обывателей в граждан.

Образы власти в картине мира горожан были связаны не только с царем, но и с институтами местного управления. Поэтому, во втором параграфе – «Конфигурация власти в провинциальном городе» – освещаются особенности распределения полномочий между коронными и выборными учреждениями, а также их реального функционирования в русском провинциальном городе. Проведенное исследование позволяет утверждать, что гипотеза Б.Н. Миронова о «разделе» власти между чиновниками и выборной верхушкой городского самоуправления в большей степени отвечает реалиям провинциальной жизни, чем господствующий в историографии взгляд на бесправность самоуправления.

Губернская реформа и формирование новой системы самоуправления в 70-х – 80-х гг. XVIII в. привели к изменению существовавшей конфигурации власти в городе. Ситуация с распределением властных полномочий осложнялась тем, что новые структуры функционировали одновременно со старыми институтами. В Тверской губернии, как показала в своем исследовании Н.В.Середа, системы органов выборного городского самоуправления «в городах древних и новоучрежденных» существенно отличались, «как по набору элементов, составляющих систему, так и по роли, которую каждая из них играла в жизни города…» К схожему выводу на материалах Сибири пришла и В.В.Рабцевич, писавшая, что в конце XVIII – начале XIX в. распределение властных функций в каждом городе имело свои отличия. Формирование этих различий было ситуативно: в одних городах на распределение функций повлияла власть, в других – решающую роль сыграла местная инициатива горожан.

В диссертации проблемы участия горожан в делах города рассматриваются через призму выборов в учреждения самоуправления, которым посвящен третий параграф главы – «Выборы и престиж общественных служб». Избирательные кампании дали возможность рассмотреть круг вопросов, связанных с историей города и политической культуры, с взаимодействием городских сословий (купцов и мещан) с остальным населением города, с взаимоотношениями государства и общества. Изучение избиратель-ных практик позволяет скорректировать представление о безразличии горожан к выборам. В ряде городов Центра и Сибири в ходе выборов в самоуправление наблюдалась острая борьба купцов и мещан, старожилов и «новожилов», православных и старообрядцев, отдельных купеческих кланов.

Доминирующей тенденцией в реализации права голоса на городских сходах и участия в городском самоуправлении стало превращение общесословного управления (каким его видел законодатель) в управление собственно городских сословий: купцов, мещан и цеховых. Чиновники и дворяне самоустранились или были вытеснены гражданами от всякого участия в решении городских дел.

В четвертом параграфе – «Избирательные практики в старом русском городе» – подробно рассматриваются методы и способы борьбы на выборах. Из которых самым простым и надежным способом обеспечить успех кандидатам, угодным действующему городскому голове, было формирование корпуса выборщиков. Несовершенство законодательства о выборах позволяло городскому голове злоупотреблять своим должностным положением. «Правильный» подбор избирателей обеспечивал успех выборной кампании. Некоторые кандидаты не брезговали и прямым подкупом избирателей, организуя бесплатные застолья. Такие «предвыборные мероприятия» бытовали в московском регионе: в Дмитрове и Подольске. Использовались и более тонкие способы воздействия на избирателей. Желающие занять престижную должность стремились сформировать о себе благоприятное общественное мнение. Достигался благоприятный имидж различными путями: пожертвованиями на общественные нужды или в пользу церкви, помощью бедным, уплатой недоимок за несостоятельных граждан, покровительством губернского или духовного начальства. В арсенале у городских голов были и репрессивные методы воздействия на неблагонадежных, с их точки зрения, граждан. Способы эти были довольно разнообразны: от закрытия лавки под каким-нибудь благовидным предлогом до включения вне очереди неугодного мещанского семейства в число подлежащих поставки рекрута.

Несовершенство законодательства о выборах вызывало обеспокоенность чиновников и отдельных деятелей городского самоуправления. С конца 1850-х гг. эта проблема стала предметом публичного обсуждения и на страницах газет. В частности, в 1859 г. в «Московских ведомостях» автор, скрывшийся под инициалами, критиковал практику приглашения главами некоторых городов на избирательные собрания городского плебса, подкупленного ими. В качестве рецепта борьбы с этим явлением предлагалось введение имущественного ценза, необходимого для участия в выборах.

Культура политического горожан во многом имела патриархальный характер. Граждане, да и чиновники, полагали, что влиянием на городские дела должны пользоваться состоятельные и зрелые граждане. Представители старшего поколения считали родственные отношения основанием для безусловной поддержки их позиции и интересов со стороны родственников. Однако значение родственных связей в рассматриваемое время постепенно ослабевает. Так, градской глава маленького уездного городка, Июдин, избранный на эту должность вопреки своему желанию, не потворствовал дяде и другим родственникам, а выстроил линию поведения, исходящую из своего понимания справедливости и иной культуры политического, в которой важное место занимает чувство личной ответственности и служение интересам сограждан.

Законодательство стремилось создать самоуправление для верхних слоев городского населения, но граждане предпочли, чтобы в его деятельности участвовала не только верхушка, но и состоятельные мещане, обладавшие недвижимостью. Снижение имущественного статуса для участия в делах самоуправления определялось малочисленностью богатого купечества, а также несовпадением представлений о социальной природе городского самоуправления у государственных сановников и у горожан.

Горожане на выборах не были марионетками, послушно опускавшими шары в ящик по предложению городского головы. Вдумчиво и серьезно они рассматривали кандидатов, выдвигаемых на наиболее ответственные посты. Вместе с тем, у части беднейших избирателей в Подольске, Дмитрове (весьма вероятно и во многих других уездных городах) отсутствовало подлинно гражданское понимание важности и значения городских выборов.

Избирательные процедуры не всегда соблюдались во всей своей полноте в уездных городах. Как граждане, так и чиновники, обязанные наблюдать за порядком на выборах, действовали нередко, исходя не из буквы, а из своей интерпретации законов. Такие отклонения проистекали отчасти из пренебрежительного отношения к действующему избирательному законодательству, как не учитывающему местные реалии. Но было и другое убеждение, выраставшее из трактовки городского самоуправления как сословного дела городского гражданства. Эта «привилегия» была дарована монархами для «пользы» горожан, следовательно, исходя из своих собственных интересов, купцы и мещане имеют право корректировать на практике порядок проведения выборов. Местные традиции выборов в самоуправление оказывались в глазах граждан почти равными действующим законам.

Выборы 1840-х – 1850-х гг. в городах Центра обнаруживают кризисные черты избирательной системы, проявившиеся в организации института доверенных лиц, которым в отдельных городах делегировалось право представлять купеческое и мещанское общества при решении вопросов городской жизни. Кризисные явления обнаруживают себя также в сокращении числа кандидатов на выборные должности. Однако эта тенденция не достигла уровня, характерного для некоторых сибирских городов, где баллотировалось по одному кандидату на должность, а в Барнауле в первой четверти XIX в. даже городского голову и бургомистров избрали «без баллотировки, с общего согласия».

Третья глава – «Чувства и представления русских горожан» – посвящена исследованию социокультурных представлений горожан и проблемам конструирования городской идентичности.

В первом параграфе – «Социальный статус и проблемы самоидентификации» – предпринята реконструкция социокультурных представлений купцов и мещан о современном им обществе и своем месте в социальной иерархии.

Н.В.Середа, анализируя употребление терминов («купечество», «мещанство», «гражданство», «посад»), в делопроизводственной документации магистратов городов Тверской губернии в конце XVIII века, заключает, что словосочетание «городское гражданство» синонимично сочетанию «купеческое и мещанское общество». Анализ ответов городских обществ на предложение правительства о слиянии магистратов с уездными судами в 1837 г. позволяет утверждать, что такая трактовка «гражданства» была, как в Центре, так и в Сибири. В этих документах прослеживается внутригородская консолидация всех непривилегированных горожан в форме «городского гражданства».

Вопросы социальной самоидентификации на индивидуальном уровне в диссертации рассматриваются преимущественно на материалах дневников и мемуаров провинциальных и столичных купцов и мещан. Главная напряженность в провинциальном городе в дневниках 1820-х – 1860-х гг. обозначена внутри городского гражданства – между «богатыми» и «бедными». Поэтому конфликты граждан с дворянами отходят на второй план. Верхушка же торгово-предпринимательского слоя горожан в лице купцов первых двух гильдий значительно острее воспринимала столкновение своих интересов с интересами дворянства. Причем связно это было не только с наличием привилегий у дворян, важнейшей из которых было монопольное право на владение крепостными, но и с повседневным руководством делами города, что проявилось в 1831 г. в конфликте осташковского городского головы Мосягина с уездным предводителем дворянства. Вообще всякое участие дворян (отчасти даже чиновников) в делах города отвергалось купеческой элитой как вмешательство в сферу, предоставленную их компетенции.

Для небогатых провинциальных купцов III гильдии и мещан, владельцев недвижимости, важно было отделить себя от социально близких – крестьян и городской бедноты («черни»), т.е. людей, занятых тяжелым физическим («черным») трудом. Но существовал и другой водораздел между гражданами и «чернью» – культурный. Крестьяне и городские низы в дневниках И.А.Нечкина, П.С.Лобкова и И.И.Лапина предстают невоспитанными, невежественными, неотесанными, неловкими и вообще некультурными людьми, преданными пьянству и праздности. Поэтому для потомственного горожанина статус мещанина был ценнее, чем крестьянский и по юридическим правам, и по своему культурному потенциалу, ибо город открывал больше возможностей для развития личности. Разумеется, для каждого провинциального мещанина или небогатого купца объявление купеческого капитала было знаковым событием в жизни, позволяющим возвысить или поддержать свой социальный статус в городском обществе. Об этом красноречиво свидетельствуют дневниковые записи чухломского купца И.В.Июдина.

Восприятие москвичом П.В.Медведевым межличностных отношений было во многом сходным с восприятием их провинциалами. Он не чувствовал ни сословного единства, ни корпоративной солидарности московского купечества. Временами в его дневнике появлялись строки, пронизанные глубоким недовольством иерархическим устройством публичной жизни московского купечества и своим низким статусом в купеческой среде. При этом московский купец обнаруживает большую социальную ответственность по сравнению с авторами провинциальных дневников. Медведев даже задумывался об обучении грамоте молодых рабочих из крестьянских семей.

Медведева отождествлял себя с «чорным» народом, в то время как ни у провинциалов (в том числе выходцев из крестьянства) такой самоидентификации нет. Причина этого противоречия заключалась в различии самоощущения человека в столичном и в уездном городе. В провинции в середине XIX в. «гражданин» чувствовал себя гражданином несравненно в большей степени, чем в Москве, Петербурге и в крупных губернских городах, в которых проживало много дворян. Само понимание «гражданства» купцами и мещанами не оставалось неизменным. Начиная с 1840-х «граждане» – это уже не только обозначение совокупности купцов и мещан, но и принадлежности к более широкой городской общности. В частности, у сибирских купцов и мещан со словом «гражданин» возникают коннотации с гарантированными законом гражданскими правами и активной жизненной позицией. Социальная идентичность этого «нового гражданства» выстраивалась первоначально на обособлении купцов и мещан от дворян и чиновников. В дальнейшем – на представлениях о необходимости отмены сословных привилегий и уничтожении чиновничества как касты.

Во втором параграфе – «Труд» и «богатство» в картине мира русских купцов» – рассматриваются жизненные ценности провинци-ального купечества. Категории «труд» и «богатство» непосредственно отражают представления о мотивах трудовой деятельности, распространенные в обществе. Первоочередное внимание к представлениям купечества о цели и смысле труда объясняется тем, что купечество было тем социальным слоем, в котором происходило формирование буржуазного стиля жизни.

загрузка...