Delist.ru

Старообрядческие таежные монастыри: условия сохранения и воспроизводства социокультурной традиции (вторая половина XIX - начало XXI в.) (02.10.2007)

Автор: Дутчак Елена Ерофеевна

5. В обстановке начавшихся активных модернизационных процессов не утратить способность к самостоятельному восстановлению социокультурных деформаций таежному скитскому сообществу позволяет: а) обоснованная вероучением идея исторического регресса, нацеливающая коллектив на поиск и периодическое обновление адаптационных стратегий; б) доминирование в системе ценностей отношения «личность – спасение веры», обеспечивающей устойчивую индивидуальную мотивацию потенциальных неофитов; в) наличие в эсхатологической доктрине положений, позволяющих совмещать идеи изоляционизма с хозяйственной активностью; г) наделение функциями трансляции конфессиональных смыслов в равной степени ритуала и конфессионального творчества, дающее возможность противостоять кардинальным изменениям в сфере бытия и сознания и находить альтернативы в ситуации вынужденного отказа от необходимых для полноценного существования таинств и обрядов.

Научно-практическая значимость диссертации, во-первых, состоит в опыте применения междисциплинарных технологий. Обоснование их аналитических возможностей и практическое использование создает условия для дополнения позитивистского подхода к изучению староверия новыми методами проведения исторического исследования.

Во-вторых, использование методов компаративистики выявило неизвестные прежде интегрирующие и дифференцирующие процессы в среде сибирских староверов второй половины XIX – начала XXI в., анализ которых в дальнейшем дает возможность накопить необходимый материал для построения методологии исследования оппозиционных религиозных движений нового и новейшего времени. Потребность в этом определяется девальвацией парадигмы «протеста», в свое время вскрывшей важный пласт конкретной социальной реальности, но не способной убедительно объяснить механизмы культурного наследования протестного поведения.

В-третьих, комплексное исследование идейной традиции и жизненного уклада таежных старообрядческих монастырей на протяжении полутора столетий детализирует картину хозяйственного освоения таежной Сибири. Этот региональный материал может быть привлечен при решении вопросов об исторических и культурных формах общероссийских модернизационных процессов и использован для подготовки обобщающих трудов по истории России и Сибири, истории старообрядчества, учебников, учебных пособий и учебных курсов для высшей школы.

Апробация результатов исследования. Основные положения и выводы диссертации апробированы на заседании кафедры отечественной истории Томского государственного университета. Промежуточные результаты исследования изложены в докладах на 8 международных, 12 всероссийских и 3 региональных конференциях и были поддержаны РГНФ и ACLS (American Council of Learned Societies).

Предварительные результаты разработки проблемы исследования опубликованы автором в коллективных монографиях, статьях, докладах и тезисах общим объемом 32,9 п.л. По теме исследования опубликована монография, прошедшая научное рецензирование и удовлетворяющая соответствующим критериям.

Структура диссертации определяется целями, задачами исследования и логикой изложения его результатов. Работа включает введение, четыре главы, заключение и два приложения, характеризующие вводимые в научный оборот исторические источники.

II. ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ ДИССЕРТАЦИИ

Во Введении обосновываются актуальность и научная новизна избранной темы, дается оценка состояния научной разработанности проблемы, формулируются цели и задачи, определяются объект и предмет, хронологические и территориальные рамки исследования, охарактеризованы методологическая основа диссертации, ее источниковая база и аналитические возможности примененных методов и моделей исследования.

1 глава «Переселения староверов-странников в Сибирь: генезис конфессиональной миграционной установки» посвящена выявлению и изучению социокультурных факторов, приводивших к формированию обособленных групп странников-мигрантов.

История появления страннических общин в Сибири является частью вольнонародной колонизации. Но в силу того, что сведения о местах концентрации бегунов отрывочны очевидно, что максимальной эвристической ценностью обладают лишь реконструкции, связанные с историей локальных групп, складывание которых объясняет обстоятельства и способы включения конфессиональных мигрантов в колонизационные процессы.

Эта установка последовательно реализована во втором и третьем параграфе главы. Содержание параграфа «Учение о побеге инока Евфимия и культурные факторы конфессиональной миграции» определило современное состояние изученности эсхатологических доктрин староверов. В настоящее время исследованы их генезис, эволюция и специфика, но остаются открытыми вопросы об истоках их популярности в среде податного населения Российской империи XVIII?XIX вв. Несмотря на известную преемственность социальных процессов на протяжении этого периода, факт многовекового существования религиозной оппозиции к ним не сводим. Причины того, почему аргументы, предложенные идеологами староверия в середине XVII в. находят свою аудиторию в другие эпохи, следует искать, во-первых, в особенностях восприятия христианской эсхатологии обыденным (традиционным) сознанием; во-вторых, в механизме «приложения» эсхатологического знания к событиям прошлого и настоящего.

Для их обнаружения в аналитический инструментарий диссертации введено понятие «коммуникационный потенциал апокалиптики». С его помощью установлено, что втягивание в орбиту влияния катастрофической парадигмы не взаимодействующих непосредственно социальных слоев обеспечивает историко-прогностическая форма эсхатологической рефлексии, а длительность и наследуемость нелегитимного поведения индивидов и групп обусловлена объективными противоречиями между светской природой государства и представлениями о его конфессиональной миссии.

«Правила» апокалиптических ожиданий, созданные старообрядческой литературой, сложились в ходе взаимодействия идеологических (книжных) и народных представлений о религиозных функциях политической власти. Они вобрали в себя отдельные черты сложной символики Иерусалима/«Святой Земли» и Рима/ «священного царства» и вылились в противопоставление: царь и царство – благочестивые, а государство ? «антихристово». Автономное существование в массовом сознании XVII–XIX вв. понятий «царь», «царство» и «государство» непротиворечиво объясняет, во-первых, аргументацию части беспоповских согласий, отстаивающих право не молиться за государя и государство и считаться при этом православными людьми; во-вторых, формирование убежденности в том, что «Святая земля» на заключительном этапе мировой истории будет находиться в России. Указанный комплекс идей стал ментальной основой, на которой в условиях модернизационных реформ протестные настроения могли как зарождаться, так и продлеваться. На этом фундаменте возникло и «учение о побеге» инока Евфимия, анализируемое в работе в ракурсе его способностей выступить поведенческой программой для реальных мигрантов.

Его социальная привлекательность (концепт исхода) определялась, как минимум, тремя моментами: содержание строилось на понятной традиционному сознанию символике власти и конфессиональной избранности, логика рассуждений инока Евфимия отвечала православным представлениям об «истинности» апокалиптического знания и «правильных» способах его получения, а выводы – социокультурным (жизненным и религиозным) потребностям податного населения.

В третьем параграфе на примере томско-казанской общины староверов-странников показываются формы и результаты воздействия бегунского учения на представителей разных социальных слоев города и деревни и рассматривается «способы» включения историко-эсхатологической доктрины в миграционную установку. Определение причин и обстоятельств ее складывания включило в себя 1) исследование социальных процессов в Среднем Поволжье в 40–70-е гг. XIX в., выступивших объективными факторами миграций на восток; 2) анализ народных представлениях о нормах христианского (правильного) поведения в экстремальной ситуации; 3) реконструкцию жизненных траекторий староверов-странников, непосредственно участвовавших в освоении томско-чулымской тайги.

???????????7?Ж

.мым механизмом, о котором упоминает К.В. Чистов, предполагая связь между легендой о Беловодье и массовыми крестьянскими переселениями.

Относительно быстрый и массовый перевод негативных настроений в регистр адаптивного поведения страннической апокалиптике удавался потому, что учение о побеге инока Евфимия предлагало приемлемый и понятный обычному человеку выход. Оно маркировало ситуацию модернизационных реформ с помощью знакомого православному сознанию ряда – Вавилон/смущение/безумие, и тем самым превращало ключевые для христианской культуры понятия «страха Господня» и «духовной смерти» из абстракции в форму социального контроля, средство стабилизации и саморегуляции традиционного коллектива. Причем, при внешнем радикализме оно не требовало от человека сразу и в корне менять свою жизнь – миграция (странствование) становилась нормой для нонконформистов и идеалом, возможной перспективой для обывателя. Этим объясняются причины его растущей популярности в XIX столетии и факты создания на его основе идейно-сплоченных и экономически-независимых переселенческих партий.

2 глава «Факторы закрепления конфессиональной группы в таежных районах Сибири (вторая половина XIX в.)». Исследование побегов и переселений в Сибирь имеет колоссальную научную традицию, но далеко не все вопросы культурной истории вынужденных и добровольных, тайных и открытых миграций изучены с равной полнотой. Прежде всего, это касается «степени участия» в их регулировании конфессиональных символов, норм и институтов. История возникновения страннических таежных монастырей, генетически связанных с мифологемой дороги, представляет собой уникальный материал для анализа регулятивной, адаптационной, идентификационной роли утопии места в процессах переселения и организации жизни в новой реальности.

Для понимания переселения/побега как особого типа конфессионального поведния ключевым является понятие «чувственная пустыня». Оно содержит очевидные корреляции с символикой сакральных локусов – Иерусалима, града Китежа, Беловодья и «земного рая» и потому служит основой при рассмотрении миграций староверов-странников одноврменно как физического и символического движения (концепт дороги).

Комплексный анализ страннического вероучения и повседневности бегунских пустыней на стадии освоения таежного района показал, что сакральный статус у конфессионального мигранта получал тот географический объект, обнаружение которого сопровождалось благоприятным стечением обстоятельств и, главным образом, возможностью коллектива в относительно короткие сроки наладить систему жизнеобеспечения и полноценный в его понимании ритуал. Идеологическое и хозяйственное приспособление к новым условиям позволяло прибывшим считать некоторую территорию воплощением описываемых легендами о «святых и далеких землях» качеств и становилось фундаментом, на котором религиозное сознание замещало физическую реальность моделью ирреального пространства.

Географические характеристики найденного объекта не обязательно должны были демонстрировать паронимическую близость белого/светлого и святого. Например, действующая топонимика томско-чулымской тайги свидетельствует о том, что скитники предпочитают ей другой символический ряд – белое как чистое. Это открывает сущностные черты страннической «чувственной пустыни»: она размещена в тайге – чистой (первозданной, божественной) среде, сохранять который призван монашеский уклад жизни ее насельников. Данный комплекс представлений, органично дополнив крестьянский идеал старца-пустынника – мудрого старика, дающего советы, формировал в таежных районах Сибири особую структуру местности с неформальным центром – старообрядческим скитом, определял правила дорожного поведения странника и превращал обряд крещения/инициации в символическое окончание пути к «чувственной пустыни».

Установленная взаимосвязь «побег?крещение?статус/идентичность» показывает, что миграции странников оказывались успешными потому, что согласию удалось соединить идеологическую/вертикальную и миграционную/горизонтальную линии поисков сакрального локуса. Символика исхода из Вавилона обосновывала идею духовного преображения человека, реальное переселение решало задачу физического выживания конфессии, а вместе они делали «мессианскую программу» согласия открытой новым интеллектуальным и поведенческим алгоритмам.

Это проявилось, в частности, в процессах формирования томско-чулымской модели жизнеобеспечения. К концу XIX в. бегунскими общинами налажено планомерное и устойчивое хозяйство. Рациональный подход к приему неофитов, выраженный не только в регулировании их количества, но и в определении статуса – «христианин», «познамый» или «благодетель», давал возможность для быстрого перераспределения видов деятельности при изменении внешних условий. Символика «чувственной пустыни» организовывала пространство скита как самодостаточной единицы и, тем самым, доктринально обосновывала право скитников самостоятельно определять объемы помощи и степень участия мирян в решении внутренних вопросов.

Томско-чулымское промыслово-земледельческое хозяйство второй половины XIX в. призвано было обеспечивать самое себя, но этот тип экономики нельзя безоговорочно классифицировать как экстенсивный и потребительский. Хотя в его основе и лежало количественное расширение производства при относительно небольших капиталовложениях, во главу угла все же следует ставить не столько уровень производительных сил и технического оснащения, сколько конфессиональное осмысление труда и его результатов.

Для жителей страннических сибирских монастырей второй половины XIX – начала ХХ в. оно воплотилось в своеобразной «концепции бедности», в которой отказ от ориентации на растущий доход компенсировался догматически обоснованной системой принятия милостыни. Именно в ней заключались истоки непротиворечивого соотнесения в сознании странника идеи дистанцирования от «мира» ради спасения веры и в то же время убежденность, что с этой же целью в дозированной форме «никонианский мир» можно и должно использовать. В такой реализации доктрины о побеге не было расхождений с учением Евфимия, о котором писали все исследователи согласия. Она явилась логичным результатом религиозного, а не рационального обоснования связей с обществом, потому оценивала существование страты «благодетелей» и ее помощь правомерной.

Освоение новых территорий всегда идет в двух системах координат – общество-природа и общество-индивид, поэтому исследование адаптационных ресурсов коллектива мигрантов на этой стадии не ограничивается хозяйственной сферой. «Строительство» самого коллектива переселенцев является не менее важным фактором для закрепления группы на новом месте сегодня и ее жизнеспособности завтра. В таежных монастырях странников второй половины XIX в. выработка приемлемых форм и способов социальной сплоченности диктовалась тремя условиями: вероучением, сложившимися связями с мирской аудиторией и тенденциями развития бегунского согласия староверия в общероссийском масштабе. Их действие в совокупности устанавливало скитникам пределы социального экспериментирования.

В диссертационном исследовании анализ организационных ресурсов скитского сообщества проведен на материалах внутренней полемики странников 1860–90-х гг., поднявшей вопрос об оптимальном устройстве нелегальных коллективов – о статусе и объеме полномочий наставников, методах внутригрупповой консолидации и принятия решений. Ее результатами для томско-чулымских скитников стало оформление собственной идейно-литературной традиции и сознательная ориентация на идеалы «коллективного пустынножительства» – приоритет соборного решения, недопущение имущественной дифференциации и доминирование внутренних форм контроля личности над внешними. С помощью этой адаптационной технологии они смогли стабилизировать взаимодействия и обеспечить привлекательность своей модели мироустройства в глазах потенциальных неофитов – жителей европейской части страны.

Проведенный во второй главе комплексный анализ обстоятельств «нахождения» сакрального локуса и ресурсов, используемых конфессиональной группы для закрепления в таежных районах Сибири, показал, что уже во второй половины XIX в. в эсхатологии странников-мигрантов утопия святого/ освященного присутствием праведника места объединилась с идеями избранничества и мессианизма. Этот вариант легенды о «далеких землях», фундированный апокрифическими и библейскими текстами, формировал представления о божественном патронаже именно томско-чулымского «остатка верных» и социокультурные каналы перевода конфессионального текста в социальную действительность. В результате, мифологема «чувственной пустыни» становилась реальным фактором освоения Сибири русским этносом. На стадии пространственного перемещения, выбора и первоначального освоения места она «запускала» адаптационный механизм: личная идентификация скитников с «истинными христианами» позволяла в дальнейшем в логике вероучения решать задачи практического, соционормативного, ритуально-культового и мировоззренческого характера.

В 3 главе «Адаптационные способности скитских сообществ староверов-странников в контексте модернизационных процессов (конец XIX – начало XXI в.) рассматриваются проблемы, с которыми сталкивались таежные монастыри на протяжении этого периода, формы и результаты их решения (концепт обретения места).

Нелегальный коллектив, проживший в однотипных условиях в течение достаточно длительного времени (в пределах нескольких десятилетий) эволюционным путем формирует технологии адаптационного реагирования на «вызовы» модернизации. Необходимость в их коррекции возникала в конце XIX в.: усложнение общества в целом привело к тому, что влияние, которое теперь испытывают таежные монастыри, становится интенсивным, а, главное, многовекторным. Привычные алгоритмы решения проблем утрачивают или снижают свою эффективность, что требует разработку новых.

Исходя из этого, первый параграф главы посвящен раскрытию связи между политическими, экономическими или идеологическими условиями существования скитов в конце XIX – начале XXI в., составом их книжных собраний и характером адаптационных процессов. Соответственно, вопрос о целях, методах и формах работы старовера с авторитетным конфессиональным сочинением помещен в контекст темы ? причины, порядок (тексты и технологии) и результат новых интерпретаций. В указанном ключе в последующих разделах главы говорится о собрании кириллических книг как об адаптационном ресурсе, позволяющим таежной общине адекватно, своевременно и с минимальными потерями отвечать на происходящие в окружающем ее мире структурные изменения.

На рубеже XIX–ХХ вв. возрастающая хозяйственная интеграция сибирского региона поставила под угрозу систему жизнеобеспечения таежных монастырей и заставила их искать средства для сохранения дистанции с «никонианским миром». Последовавшее за этим разделение странников на умеренных-«ярославских» (принимающих деньги) и радикалов-«турецких» (безденежных) догматически оформило два варианта устройства нелегальных поселений в условиях экономической модернизации.

Привлечение для доказательства исторических прецедентов и доводов рационализма позволило «ярославским» санкционировать использование денег и на основе христианского концепта «милостыни» строить отношения с окрестными жителями по принципу дарообмена. Стержнем идеологии «турецких» стало понятие «жертвы», что означало принятие установки на добровольный аскетизм. Данный тип адаптационной стратегии основывался уже не на расширении связей с внешней средой, а на перестройку имеющихся.

Для рубежа XIX?XX в. обе стратегии могут быть описаны как адекватные «вызовам» внешней среды. «Наращивание» общинных библиотек и высокий статус конфессионального творчества в общинах-конкурентах стали фундаментом для гибкого реагирования на модернизационные процессы в регионе и для приобретения «запаса экономической прочности». Поэтому раскол общины не привел к делению на «слабых» и «сильных» – хозяйственные модели обоих микро-коллективов за счет владения текстами, необходимыми для обнаружения прецедентов, и методами их истолкования демонстрировали способность к самоорганизации при изменениях метасистемы.

Рабочей гипотезой при рассмотрении адаптационных способностей скитских сообществ в ситуации политико-юридической дискриминации первой половины ХХ в. выступило предположение, что характер и глубина внутренних трансформаций определялись не только масштабами карательных акций. В большей степени, они зависели от оценок происходящего – был ли это, по мнению скитников, естественный, запрограммированный или экстраординарный ход событий.

Переход жизнедеятельности конфессий-изолятов в «аварийный режим» ускорила политика коллективизации и директива Политбюро ЦК ВКП(б) от 24.01.1929 г., согласно которой все органы религиозного самоуправления попадали в разряд действующих контрреволюционных организаций. Для скитской корпорации это означало сведение к минимуму контактов с сельской округой, ревизию с позиции душеспасительности поступающих из «мира» книг и переход к практике самокрещения и перекрещивания.

История томско-чулымских поселений доказывает, что подобная адаптационная стратегия была характерна для староверческих монастырей, вероучение которых не было ориентировано на дальнейшие миграции. Ее принятие оказалось максимально благоприятным для бегунских скитов. Психологическая готовность к «гонению всемирному» заблаговременно формировала поведенческие образцы таежных нелегалов и их «благодетелей», основанные на представлении о социальной ценности жизни скитника – человека, умеющего проникать в суть вещей и могущего молитвой приблизить или отдалить трагический исход истории.

Итогом исторических процессов к середине ХХ в. стала натурализация хозяйства скитников, но это не означало разрушения скитского организма. Непрекращающаяся разработка эсхатологической доктрины не позволила упростить ни систему взглядов и ценностей, ни структурную организацию общин. Ведущим фактором в деле самосохранения для скитников вновь стала символика «чувственной пустыни» ? однажды найденная, она не может погибнуть. Отсюда вытекали и соответствующие стратегии выживания ? следовало любыми путями держаться за обретенное место и укреплять, а не расширять «внутренние» границы собственного мира.

загрузка...